Наследники Скорби (СИ)

Чего мне было оттуда на телеге тащиться сутки, коли верхом за день добраться можно? Кто вас знает, чего тут стряслось, пока меня не было…

Лекарь в ответ только плюнул.

— Все через одно место. Лежи, зашью. Рысь что ли тебя этак?

— Рысь. Мелкая, сволота, но когти острые! Еще смеркаться не начало даже, когда она из чащи вышла. Мы как раз на стоянку устраивались, я только-только круг чертить собирался. А эта как вылетит…

— Одна? — удивился Орд.

— Одна. Мужику на спину прыгнула и давай рвать. Еле отбил. Злая, как сыч.

— Прибил хоть или утекла?

— Дам я ей утечь. Прибил, конечно. Ты попить принесешь или нет?

Пока целитель ходил за ковшиком с водой, Фебр оглянулся и увидел, наконец, Клёну — бледную, с дорожками слез на щеках.

— О, птаха, а ты чего тут сидишь, пугаешься?

Девушка потупилась.

— Иди сюда… — он поманил ее.

Она подошла.

— Суму переметную принести сможешь?

— Да.

— Тащи, — и он жадно припал к ковшику с колодезной водой, который подал Орд.

Переметные сумы оказались не такими уж и тяжелыми, Клёна принесла их в избу, стараясь не смотреть в сторону мужчин, Целитель деловито сшивал одну из кровавых борозд.

Возвращение Клёны немного отвлекло воя и он, глухим от боли голосом, сказал:

— Подай-ка…

Она подвинула ему суму. Мужчина, стараясь не шевелиться и не мешать лекарю, нащупал поклажу рукой, ослабил горловину и пошарил внутри.

— Держи, — на протянутой ладони лежала красивая синяя лента. — А то, как мы тебя бате отдадим, без ленты-то в косе? — он подмигнул.

Девушка залилась краской и взяла подарок.

— Спасибо…

— Не за что. Орд, больно! Ты там чего, узоры что ли вышиваешь?

— Лежи и помалкивай, — огрызнулся лекарь. — Седмицу теперь, не меньше, выхаживаться будешь, окаянный.

Фебр улыбнулся и закрыл глаза.

А Клёна сидела, прижимая к груди синюю ленту, и вдруг с ужасом подумала о том, о чем никогда не думала прежде — что отчим ее вот так же, должно быть, бывал подран оборотнем. И так же лечили его, где-нибудь в сторожевой тройке, ругая и честя.

"Отчего же падчерица раньше никогда о том не думала? Отчего всегда считала отчима живучим, как осот? И мать родную не понимала — почему каждый раз каменеет от тоски, провожая его? Что ему сделается, клятому? А вот узнала жизнь обережников такой, какой не чаяла — и сердце зашлось.