Нас будет трое

Оказаться где-то… подальше от мужа и его проблем, сосредочиться на себе и своих собственных задачах. По-другому мне было просто не выжить. По-другому это болото просто засосет меня и больше не выпустит. И я стану жить, как покорная овца, и глотать дальше ложь за ложью…

К горлу подступила тошнота. Как мы докатились до этого, в какой момент свернули не туда? А может, мне вообще только почудилась эта идеальная жизнь, а Валера вел так себя уже давно?

Было так просто сейчас надумать себе всяких ужасов, замазать счастливые годы черной краской… Я почувствовала, что меня бросает из крайности в крайность: от желания оправдать до обвинения во всех смертных грехах.

И это нужно было прекращать.

Когда небо едва начало светлеть, я встала с постели и вдумчиво, неторопливо стала собирать свои вещи. Это был уже не истеричный побег, а хорошо взвешенное решение.

Я вынесла в коридор чемодан, проверила, все ли взяла: ключи, документы… У порога заколебалась, кинув взгляд на мирно спящего Мишу…

Мальчик едва стал привыкать к нормальной жизни.

Я ощущала на себе груз ответственности за то, что он ко мне привязался: я сама это допустила, сама позволила, сама была виновата в том, что он может пострадать от моего исчезновения. Но Миша мне не принадлежал: его нельзя было, словно вещь, забрать, уходя, с собой. Нельзя было разделить, как бездушное имущество при разводе… Моя душа тянулась к нему – иррационально, неправильно и непреодолимо, но в этой ситуации я ничего не могла поделать, ничего не могла изменить. Мне нужно было уйти.

Но не так. Не молча.

Я поставила чемодан у двери, тихо подошла к спящему ребенку… сердце дрогнуло, когда он внезапно раскрыл глаза и уставился на меня: беззащитно, беспомощно, но с такой верой, которую не поднимался язык разрушить.

– Миш, мне нужно уехать, – шепнула ему, а рука сама потянулась поправить прядь волос, упавшую ему на лоб. – Но я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал…

В его глазах образовался вопрос, и я, сглотнув ком в горле, продолжила:

– Ты должен хорошо кушать, пока меня не будет, и слушаться папу.

Сделаешь это для меня?

Он кивнул, даже не задумавшись. Этот ребенок не был моим, более того – я, наверно, должна была его возненавидеть, но вышло все отчего-то вот так… Больно, мучительно, разрывающе. Не от того, что он существовал сам по себе, а от того, что приходилось его оставить.