На краю неба

Ей, разбитой болезнью, особенно не хватало привычного крапивинского спокойствия. Рассудительности, потому что у самой на душе совсем неспокойно было. Силы его не хватало. Она ведь за это его любила. За основательность, которой так мало стало в людях, за железные принципы, которые иногда ей мешали. Но именно на них и держится личность человека.

Ждала. И боялась новой встречи. Снова приедет как чужой. Снова привыкать, притираться. Учиться понимать его. А он весь в делах, в планах, в мыслях. Обновленный, энергичный. У него после долгого отсутствия в России появлялся акцент.

Нет, не явный конечно, но что-то проскальзывало в интонации. Потом он перестраивался, она привыкала к нему заново. Но он снова улетал.

Невыносимо скучала. Безумно. Не могла найти места и раздражалась по любому поводу. Раздражало одиночество, когда одна оставалась в своей квартире. Родители раздражали, когда от скуки приходила к ним ночевать. Ванька с Алёнкой бесили, потому что все разговоры их были только о свадьбе. То шутили, то спорили.

То с датой не могли определиться, то с платьем для невесты. И не только свою свадьбу обсуждали, но ее с Димой предполагаемую. Смешно им, конечно. А ее достали эти шуточки. Спасибо Крапивину.

Через пять дней… Он сказал, что приедет через пять дней, а ей не верилось. Когда надежда и ожидание горят в душе, крылья за спиной появляются, а их у нее не было. Хотя какие тут крылья, когда который день лежала к постели придавленная. Ни насморка, ни кашля, только температура держалась, бросало то в жар, то в холод, и кости ломило.

Выкручивало. Словно через мясорубку пропустили.

Голод выгнал из постели. Выбравшись из-под одеяла, спустилась на кухню. Есть не особенно хотелось, но уже замучила желудочная боль. Дом казался холодным, по спине пробежал озноб. Собиралась налить себе чашку горячего бульона и снова уйти в свою комнату, но отец задержал.

— Привет.

— Ой, пап, привет. Не надо, не целуй меня, я заразная, — отклонилась, но Денис все равно поцеловал ее в щеку и тепло прижал к себе.

— Зараза к заразе не пристает, — засмеялся и уселся за стол.

Хлопнул по стоящему рядом стулу: — Садись, Екатерина, хоть поговорим с тобой, а то ты вроде у нас, а вроде и нет тебя. Так же нельзя.

— Папенька, я сейчас страшно болезненна и невнятна. Со мной бесполезно разговаривать.

— Ни за что не поверю.

— Придется. Будешь чай?

— Буду.

Пока Катя наливала чай, Шаурин ответил на звонок охранника.

— На, — передал ей трубку, — Паша говорит, там тебе цветы снова прислали.