Лиловый

А сам просто прячет в ворохах слов воспаленную боль и тоскливое беспокойство…

За окном по-прежнему слышались ругань, треск и противное шипение. Гости Андрея Захарова и под утро никак не могли смириться с природными катаклизмами.

– И не надоедает им пиротехнику портить. Ясно ведь уже, никакого фейерверка, – пробормотал Володя, машинально поглаживая плечо. – Первый раз такое вижу. Ну и погода! Ливень после боя курантов. Как из ведра…

– А мне, – «Голос не должен дрожать. Ровный, спокойный. Все-таки я же – актриса», – напомнила Инга, глотая комок в горле и вскипающие слезы, – даже, пожалуй, нравится.

Посмотри, вон в стекло ветка дерева стучит – со снежной шапкой. И одновременно дождь лупит косыми струями. Наверное, сугробы – если они не растают за остаток ночи – будут похожи на сыр с дырками.

Обсуждать погоду.

Делать вид, что все в порядке.

Единственное, что остается.

А ведь в планах все было по-другому. Радость, счастье, праздник, рука в руке, поцелуй рядом с искрящейся елкой, удивление, изумление.

Очень хотелось подарить милому целый букет эмоций.

Вещи теряются, портятся, ломаются.

Эмоции запоминаются.

У каждого в картотеке памяти много файлов, правда?

Чистые глаза первой любви, горький привкус разочарования, красное зарево боли, прозрачный эфир счастья, крылья успеха.

Володя сам подсказал, что ему требуется…

…Обычно он приходил в гости, ужинал и засыпал. Минут на двадцать, чтобы хоть чуть-чуть восстановиться после работы.

Выражение лица во время этого сна постоянно менялось.

Очень редко в Володиных чертах проступали детство, покой, безмятежность. Как правило, ломались брови, и губы были искусаны до крови, потом проступала паутина морщинок. Еще так смешно – пальцы шевелятся, сигарету ищут, хоть бы во сне дымом себя не травил, что ли…

– Я, солнышко, иногда вижу сон. Про розыгрыш. Представляешь, снится мне, что моя работа – один большой многолетний розыгрыш. И вот встают все «мои» трупы, которые я осматривал, описывал. Живые, все до единого. Смеются, благодарят за то, что убийц честно искал и сажал.

Она не дослушала, перебила:

– Жуть какая! Мне так страшно стало!

– А мне – нет. Страшно другое, другие. Смерть. Я к ней привык, но не совсем. Все-таки в смерти вообще есть что-то неправильное и безысходное. А уж насильственная – черная дыра, стылая, нелепая. И люди, которые похожи на людей, а на самом деле хуже животных, – вот они тоже пугают. А если бы убитые вдруг ожили – я бы только радовался. Очень многие ведь запоминаются.