Ликвидатор. Исповедь легендарного киллера

С удовольствием отдал бы им своё место и все эти «лавры», которые, в моём понимании, были скорее грузом, от которого хотелось не только освободиться, но и оттереться.

И тем более что при покушении на Квантришвили (и я об этом рассказал не только Грише, объясняя, почему не стал стрелять в остальных) я опять упёрся в свои принципы, и из уважения к чувствам человека, подбежавшего к смертельно раненному Отари, находившемуся без памяти, то ли пытавшемуся ему помочь, то ли оттащить, не стал производить выстрела.

Этот поступок произвёл на мои сентиментальные чувства неизгладимое впечатление, тем более что обычно народ в таких случаях разбегается в разные стороны, думая только о себе. Эти условности, от покушения на «Стаса», где остался живым Лёня, до «Удава», и ещё многие повторяющиеся моменты, где люди оставались живы, теперь, по уверению Григория, произошли из-за моей безалаберности и чуть ли не трусости. Теперь же, когда выяснилось, что с «Отариком» были люди, смерть которых была также «на руку», разразилась буря. Всё говорило о том, что терпеть этого больше нельзя и так продолжаться более не может. Это стало ещё одним доводом для принятия решения «убрать» самого «босса» — ведь ещё одна осечка или принципиальная выходка, и кто знает, чем бы это закончилось."

"Но вернусь к тому злосчастному случаю. Взрыв был направленным, и в секторе поражения, кроме «цели» и охранника, я решительно никого не видел, но получилось так, что незадолго до инициации взрывного устройства телохранитель поравнялся с охраняемым и случайно закрыл его от ударной волны, несущей осколки.

Всё произошло за доли секунды. Отбросило обоих, но погиб только один — ближний к эпицентру взрыва. До сих пор неясно, где находился ребёнок, ведь я точно видел, как девочки, которых отогнал, сославшись на подъезжающую для разгрузки машину, ушли, и ушли далеко, в сторону игровой площадки. Всё это произошло минут за 10–15 до происшествия, и, кроме вышедших из подъезда, вблизи не было никого! Но ничего не снимает, а лишь усугубляет вину, и только мне известно, как тяжело писать эти строки, отгоняя трусливые мысли изъять их из книги. Но пусть будет видно, насколько ужасно, а вовсе не романтично то, что мне приходилось делать, и пусть в сознании прочитавшего создастся правильное впечатление обо мне.

Родители называли её Юлией, мать после её смерти вскоре оказалась в лечебнице, а отец навсегда покинул этот мир.