Летучий корабль

Все на одного, он и пикнуть не посмел… За что ж вот так людей ни с того ни с сего хватают, а?

— В интересах следствия.

— А человеку позор на всю жизнь…"

"— Дьяк очень важен, — постарался объяснить я. Мне и самому не нравился такой произвол, но иного выбора не было. Что за черт?! С чего это я вообще оправдываюсь? Хочу казаться лучше, чем есть. — Филимон Груздев — единственный свидетель по делу о краже и последующих убийствах. Может быть, его и задержали с нарушением уголовно-правовых норм, но зато у нас в отделении он в безопасности.

— Неужели… убить могут?!

— Могут, Олёна. Так же, как убили других…

— Я… помолюсь за вас, Никита Иванович, — тихо пообещала она и не оборачиваясь заспешила по улице.

Всё понимающие стрельцы подошли, когда она скрылась из виду.

— Дело сделано, батюшка сыскной воевода. Недовольных вроде больше нет… Вот две косы даже лишними остались, куда девать-то?

— Повесьте на забор, может, кому и понадобятся. Возвращаемся назад, скоро ужин.

…День действительно приближался к шестому часу, наступал мягкий, прохладный вечер. Митька с Еремеевым болтали у поруба, Баба Яга что-то стряпала у печки, и я мог позволить себе расслабиться. Ужинать не хотелось совершенно, сквозь распахнутое окно светило удивительно ласковое предзакатное солнышко. Золотистое сияние заливало близлежащие домики и деревья, издалека доносился малиновый перезвон колоколов, и казалось, что весь мир погружен в счастливое, томное безделье. Не было преступности, не было крови, не было зла и насилия, все растворилось в дремотном солнечном благодушии… Я почти был готов уснуть от ощущения всеобщего погружения в эпицентр среднерусской нирваны.

— Пора, Никитушка, беда идет…

— Какая беда?

— Про то не ведаю… А только пока ты со стрельцами на базаре косы раздавал, я песочком заговоренным вокруг всего отделения землю пообсыпала, а сверх того и водой святою побрызгала.

— Буря в стакане?

— Сам погляди… — У самовара действительно стояла небольшая граненая рюмка зеленого стекла, в ней мягко колыхалась вода.