Красное на красном

Не заметил, не услышал, не оглянулся… Когда весть о гибели герцога дошла до Надора, Дику удалось не заплакать. Может быть, потому, что рядом толпились люди, чьим господином он отныне стал, и потом, Окделлы не плачут. Матушка не простила бы сыну слабости, и он выдержал, но сегодня юноша был один. Проклятые слезы, не считаясь с фамильной гордостью, норовили вырваться на волю, и Дикон вцепился зубами в подушку. Он не станет реветь. Не станет, и все! Окделлы не плачут. Надо думать о чем-то хорошем, о дне, когда он вернется домой, увидит мать, сестер, Рута в его неизменной кирасе, старую Анну…

– Ричард, ты спишь?

– Паоло?!

– Ты не против?

Еще бы Дик был против! Паоло оказался хорошим парнем, и потом, эта ночь… Она, похоже, никогда не кончится!

– Я рад, заходи, садись.

– Некогда. Мне нужно срочно ехать, но я должен тебе кое-что сказать. Это старое. Очень старое, и оно принадлежит тебе.

– Ты уезжаешь? – Дикон ничего не понимал. – С кем, куда?

– Так получилось, – улыбнулся кэналлиец.

– Кого?

– Не стоит ничего объяснять. – Отец Герман все в той же черной одежде стоял в дверях. – Рэй Куньо, следуйте за мной.

Паоло быстро глянул на Дика – он хотел что-то сказать, но олларианец не давал такой возможности. Под немигающим взглядом священника кэналлиец наклонил в знак прощания голову и вышел, отец Герман последовал за ним, но на пороге обернулся.

"– Лучше всего, тан Окделл, если вы ляжете спать и все забудете. Вы ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаете! И, во имя Четверых, будьте осторожны. Прощайте. Постарайтесь понять, что нет ничего тише крика и туманней очевидности. Если вы это уразумеете, возможно, вам удастся спасти хоть что-то. Или спастись самому.

Дверь захлопнулась, и наступила тишина, обычная тишина старого дома – с какими-то скрипами, стуками, шуршанием. Дикон лег, но не потому, что ему велели, – он внезапно понял, как сильно устал.

Нет, не может быть! Просто он долго смотрел на огонь, а тот погас. Сейчас глаза привыкнут, и все будет в порядке. Дик повернул голову в сторону невидимого окна, и ночь прорезала золотистая вспышка. Звезда! Одна-единственная.