Жизнь на общем языке

От показаний ассистентки, как и от прослушивания разговоров в кабинете, Виктор Альбертович отказался и, тявкнув напоследок смутным и непонятным обещанием таки разобраться со всей их клиникой, коллективом, Клавдией и Григорием Сергеевичем, покинул их медицинское учреждение, заявив, что больше сюда ни ногой, ни, видимо, зубом.

– Записываются разговоры? – переспросила главврача Клавдия в полном недоумении.

– Клав, не морочь мне голову, – махнув на нее рукой, проворчал Григорий Сергеевич. – Какие разговоры, кому они дались – их записывать! Надо же было этого придурка окоротить, не начинать же с ним всерьез разбираться.

– Нет, этот последний.

– Вот и иди домой, и не бери в голову. Инцидент исчерпан, забудь."

"Сидя в метро по дороге домой, Клавдия вспомнила выражение лица этого Виктора Альбертовича, когда она, сделав холодно-решительное выражение лица, предложила ему совместить «неприятное с полезным». И впервые с того дня, как уехал в неизвестность Ладожский, не обращая внимания на пассажиров вокруг, вдруг рассмеялась в голос.

И смеялась, смеялась от души, утирая слезы, и никак не могла остановиться, так что невольно начали улыбаться люди вокруг, заражаясь ее искренней веселостью.

Шел восемнадцатый день после их встречи с Матвеем, его предложения выйти замуж и всего того странного, что случилось после этого разговора.

Он позвонил в середине ноября, на двадцать первый день после отъезда.

И поздоровался совершенно измученным, запредельно уставшим и севшим голосом:

– Привет.

– Привет! – воскликнула взбудораженная долгожданным звонком Клавдия, практически прокричав вопрос: – Ты где?!

– Уже в Москве, – ответил Матвей.

– Ты как?! – отчего-то снова прокричала она.

– Нормально, – прохрипел он, – только устали все зверски.

– Слава богу… – выдохнула Клавдия, отпуская кулак тревоги, который, вот только сейчас она поняла и почувствовала, сжимал все эти три недели ее сердце.

– Что? – не расслышал он.

– Я говорю: слава богу! – повторила громче Клавдия.

Он ответил не сразу. Помолчал. Как-то настолько в присущей ему манере, привычно помолчал, что у Клавы сами собой навернулись слезы от внезапно нахлынувших чувств к нему и нежности, от которых затеплело все внутри. А Матвей, не подозревавший, какой шквал чувств-эмоций вызвал в девушке своим молчанием, тихо сопел в трубку, определенно что-то обдумывая.

– Да, – сказал наконец Ладожский, – Богу, разумеется, слава. Без всякого сомнения.