Жизнь на общем языке

– Ну, это же не помощь, а то же самое лечение, только на добровольных началах, – пожала плечами Клавдия."

"Возможно, они бы и дальше дискутировали на эту тему, но их беседу прервала стюардесса, предложив ужин и поинтересовавшись их выбором блюд, и принесла подносы с едой.

И, только получив заказанную еду, они оба вдруг почувствовали, что прилично проголодались, и принялись уплетать с аппетитом, лишь изредка перекидываясь короткими фразами. А вскоре и вовсе замолчали.

В какой-то момент, потихоньку потягивая горячий душистый чай с лимоном, задумавшись, Клавдия засмотрелась в иллюминатор, где через большую прореху в плотном облачном покрове открылась вдруг далеко внизу матерая тайга, над которой они пролетали в это время.

Растревожил ее их с Матвеем разговор, вынудив вспомнить и снова пропустить эмоционально через себя не самые приятные моменты.

Как тогда она нашла силы, чтобы удержать себя и не разрыдаться, не устроить настоящую дикую истерику, не ухватить Ваську изо всех своих возможных сил, обнять, прижать, вцепиться в него, да что угодно вытворить – только бы не отпускать, требуя, чтобы он остался и выкинул куда подальше весь свой идиотский героизм из головы…

Смогла.

Но она отпустила его. Перекрестила, благословила – и отпустила.

Достойно, как диктовали ей уважение и любовь к Василию.

А потом рыдала, давясь слезами на кухне, и бабушка, отправив Пашку из дома, чтобы тот не видел мать в таком состоянии и не поддавался ее панике и отчаянию, строго и бескомпромиссно отчитывала внучку не щадя.

– Ну-ка, – потребовала Софья Михайловна самым строгим своим директорским тоном, – прекрати это безобразие немедленно! Ты что тут бабьи подвывания устроила?

– Его же… убить могут, ба… – захлебывалась слезами Клава и упрекала ее: – Как ты не понимаешь?!

– Я-то хорошо понимаю, – выговаривала ей холодно Софья Михайловна.