Камаэль (СИ)

– Морнемир, есть ли у вас, что сказать перед тем, как приговор будет приведён в исполнение? – без особо интереса спросил я.

– Я желаю знать, что ты собираешься делать с теми знаниями, что получил от меня, Император, – последнее слово он сказал особенно тщательно, подчёркивая то, как ныне я похож на своего отца.

– Сделать всё, чтобы они подверглись забвению и никогда более не привели в этот мир Павших. – Помолчав немного, давая ему возможность спросить ещё что-то, я снова поднялся. – Морнемир, я приговариваю тебя к прилюдному оскоплению, дабы ты никогда не смог произвести на этот свет жизнь, отравленную твоими лживыми кровью и семенем.

Лицо его вытянулось. Он дёрнулся было прочь, но стража уже взяла его под локти и повела к эшафоту, где палач готовился к тому, чтобы привести приговор в исполнение. Полукровка орал и брызгал слюной, вырываясь, как дикий зверь, но его держали крепко, не позволяя освободиться. На то, чтобы растянуть его и обездвижить ушло не меньше десяти минут, и я испытывал мрачное удовлетворение от того, что видел в его лице отчаяние.

Видимо, он до последнего полагал, что я позволю ему просто умереть после всего того, что он сделал с Виктором. Штаны и бельё с него сорвали, и некоторые особо любопытные начали вытягивать шеи, чтобы видеть происходящее если не во всех подробностях, но хоть отдалённо. Валенсио отвернулся и закрыл лицо руками. Я чувствовал, как напрягся рядом со мной Аэлирн, стискивая руки, обтянутые перчатками, в кулаки. Морнемир выкрикивал проклятия, и палач покосился в мою сторону, словно ожидая, что я прикажу заткнуть ему рот. Но я не мог отказать себе в удовольствии послушать его вопли. Его боль.

Плоть и мошонка мужчины были крепко перехвачены тонкой верёвкой, но живорез не стал ждать, пока они потеряют чувствительность или хотя бы немного онемеют. В специально раскалённой жаровне нагревались острые щипцы для металла, и вскоре палач взял их в руки. Вопли Морнемира перешли в самые настоящие рыдания, и он не прекращал обещать мне самые жуткие кары и пытки, какие только сможет придумать его извращённый мозг.

Однако быстро он захлебнулся криком, когда заплечных дел мастер отрезал его мужскую гордость. Я не отводил взгляда, не вздрогнул, лишь испытал особое удовольствие, понимая, что он будет жить с этим позором. Не долго, но будет. Бельё и брюки ему не стали возвращать и прямо так повели через площадь в замок, где ему приготовили ошейник раба.