Извращённая ненависть

После того, что казалось вечностью, но на самом деле было не более минуты, я поднял голову и увидел, что Клара и техники смотрят на меня с мрачным выражением лица. В глазах Клары появился слабый блеск, и один из техников громко сглотнул.

Никто не говорил.

“Время смерти: 3:16 вечера” Это был мой голос, но он звучал странно, как будто исходил от кого-то другого.

После минуты молчания я вышел. Вниз по коридору, за угол и к комнате для родственников, где ждали родители Тани.

Глухой удар. Глухой удар. Глухой удар.

Все звучало приглушенно, за исключением эха моих шагов по линолеуму.

Глухой удар. Глухой удар. Глухой удар.

Я уже терял кого-то в скорой помощи раньше. В течение моего первого года пребывания в ординатуре я лечил пациента, который был ранен в грудь во время случайной поездки. Он скончался от полученных травм через несколько минут после прибытия в больницу.

Я ничего не могла поделать; он зашел слишком далеко. Но это не помешало мне выйти из травматологического отделения в ванную и вырвать.

Каждый врач в конце концов терял пациента, и каждая смерть была тяжелым ударом, но Таня ударила меня прямо в живот.

Может быть, это было потому, что я был так уверен, что она выкарабкается. Или, может быть, это было потому, что у нее едва был шанс прожить жизнь, прежде чем смерть так жестоко отняла ее у нее.

Что бы это ни было, я не мог остановить разрушительный рой того, что если от переполнения моего мозга.

Что, если бы я сделал другой звонок во время процесса лечения? Что, если бы я добрался до нее раньше? Что, если бы я был лучшим врачом?

Что если, что если, что если.

Глухой удар. Глухой удар. Глухой удар.

Мои шаги на секунду замедлились за пределами комнаты родственников, прежде чем моя рука сомкнулась на дверной ручке и повернулась. Я как будто смотрел фильм о себе — я был здесь, но не на самом деле.

Родители Тани вскочили, когда увидели меня, их лица были напряжены от беспокойства. Минуту спустя беспокойство превратилось в ужас.

""Мне жаль ... мы сделали все, что могли ...

Я продолжал говорить, пытаясь звучать сочувственно и профессионально, звучать как угодно, но не оцепенело, но я едва слышал свои собственные слова. Я слышал только пронзительный вопль матери и гневные крики отрицания отца, которые превратились в дрожащие крики горя, когда он заключил свою жену в объятия.

Каждый звук вгонял призрачный шип в мою грудь, пока я не был настолько усеян ими, что не мог дышать.

“Мой малыш. Не мой ребенок ”, - рыдала мама Тани. ""Она здесь.