Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

В тот вечер я впервые после давней памятной сцены осмелился обнять ее. Просто притянул ее, неподатливую и молчаливую, к себе и стоял, замирая от счастья, чувствуя совсем близко от себя ее юное тело. Она не подняла рук, не обхватила ими мою шею, – просто стояла молча и, как мне показалось, с нетерпением ждала, когда я отпущу ее.

Но я уже не был ей безразличен. В этом я вскоре убедился… В тот раз я вернулся что-то очень поздно, уже далеко за полночь, к тому же совершенно измученный, разбитый. Был трудный день, бомбежка, обстрелы… В мою машину угодил осколок, пробил бензобак.

Но Маша не спала. На кухне горел свет. Она сидела в одиночестве за столом перед раскрытой книгой.

– Сейчас, Маша. – От радости, словно я налакался шнапса, у меня заплетался язык. Я издали показал ей свои грязные, обожженные руки. – Сейчас, Маша… Не уходи, пожалуйста. Сейчас…

Я вошел в свою комнату. Скинув возле порога сапоги и сбросив с себя прогоревшую на рукавах шинель, открыл дверь.

– Маша…

Она вошла сразу. Не находя слов, я привлек ее к себе, крепко прижался своей холодной, воняющей бензином и гарью щекой к ее теплому, свежему лицу.

– Маша… – Своими черными, местами обгоревшими, кровоточащими пальцами я взял ее неподвижно опущенные руки, закинул их себе за шею. – Маша… Ну, пусть так… Не упрямься. Пожалуйста…

Господи, как мне хотелось в тот миг ее поцеловать! У меня прямо губы онемели от нестерпимого, сладкого желания. Но я все же сдержал себя – боялся опять все испортить.

Прижимая к себе ее голову, я нечаянно задел обожженным местом за прядь волос и невольно охнул. Она тотчас отстранилась, испугалась: «Твоя руки… Мой Бог! Сейчас я… Теплая вода… Ты иметь это? – Она покрутила возле пальца. Я понял – бинт. – Я сама».

Маша вышла и почти тотчас вернулась с чугунком теплой воды. Вылила ее в таз.