Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

К вечеру явилась Клара, а вместе с нею еще две облаченные в траур старухи, и надобность в моей помощи Линде отпала.

Первое оцепенение горя, видимо, уже вскоре оставило Шмидта, и на следующие два дня мы получили наряд вывозить навоз на освободившееся жнивье. Никто за нами не следил и никто не понукал – до нас просто никому не было дела, поэтому работа шла вяло. Вчера вечером, когда возвращались с поля домой, осунувшийся, почерневший Шмидт, стоя у веранды, жестом подозвал всех к себе: «Идите проститесь с фрау».

Сбросив возле входа замызганные клемпы и оставив на ступеньках верхнюю, провонявшую навозом одежду, мы гуськом вошли вслед за Шмидтом в парадные апартаменты.

В просторной сумрачной комнате (окна в ней зашторены), освещенной колеблющимся светом зажженных свечей, на низком постаменте установлен темно-голубой гроб, украшенный по бокам тонкими фигурными металлическими пластинами, в котором светлым пятном (все остальное – атласная плоская подушка, тяжелое с кистями покрывало – как бы тонут во мраке) выделяется лицо усопшей.

Стоя возле гроба, я ощущаю чувство неловкости: надо бы, наверное, что-то сказать Шмидту – а что? Мое замешательство усиливается, когда я вижу, как крестится Сима и при этом беззвучно шепчет какую-то молитву, как набожно сложили ладони и низко склонили головы Анна, Мита и Юзеф. А я не могу поднять руку для сотворения креста, не могу вспомнить ни одного подходящего для данного случая слова, не могу даже придать своей физиономии хотя бы мало-мальски скорбного выражения.

Вдобавок внезапно подступает дурнота. От резкого, смешанного запаха расплавленного воска, каких-то ароматических трав, тления и смерти начинает кружиться голова. Стараясь ступать неслышно, я выхожу из помещения, сажусь на ступеньку крыльца, с наслаждением делаю глубокий вдох.

– Он, ту, май-то, совсем, наверное, чокнулся, – тихо говорит Мишка, подразумевая под словом «он» Шмидта, – держать столько время в доме покойника, да еще в летнюю жару! Ведь она, май-то, уже разлагается.

– Ты же знаешь, что он ждет Клауса, и, кажется, зря, – так же тихо отвечаю я ему. – Вряд ли его отпустят сейчас с фронта.

И вот – похороны.