Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Мы с удовольствием хрустели ими и слушали Джона. Уж не знаю, подействовало ли на него пиво, только он постепенно разговорился, опять был «в ударе» – смешно «живописал» госпитальную жизнь, представлял в лицах больных, врачей, санитаров. Рассказывая об одном молоденьком солдате, что, забоявшись операции, неожиданно удрал из операционной, чуть ли не из-под скальпеля, Джонни вдруг грохнулся на пол, демонстрируя, как тот трусишка шарахался от ловивших его медицинских сестер и хирургов, бросками крутился вокруг стола.

Отсмеявшись, фрау Клееманн вытерла платком выступившие на глаза слезы, затем внезапно произнесла нелепое: «Посмотри, Джонни. Какие красивые эти русские девчонки. А ты… А ты все ходишь один…» Улыбаясь, она выжидательно смотрела на него. А тот вдруг, так же как и мы, смутился чуть ли не до слез, не нашелся, что ей ответить. Отряхивая брюки ладонью, молча опустил голову.

Ожидая Галю, которая поднялась к себе переодеться, мы с Джоном вышли на улицу, остановились возле крыльца.

– Ты много куришь, Джонни. Может быть, не следует так после операции.

– А-а… Какая разница. – Он беспечно, по-мальчишески, махнул рукой, помолчав, в упор уставился на меня.

"– Ну что же… Дела на фронтах идут так, что, возможно, очень скоро наступит конец войне. Как я понимаю, в Англию мы, возможно, поедем вместе… Будем, так сказать, попутчиками.

Я догадалась, на что, вернее, на кого, он намекает.

– Ты ошибаешься, Джонни. Для меня впереди одна дорога – в Россию. Только в Россию. Если, конечно, доведется остаться живой.

– Никто из нас не знает, к счастью, не может знать, что ждет впереди, – задумчиво произнес он и снова, теперь уже с интересом, уставился на меня.

Ох и вредным же может быть иногда этот кудрявый пижон! Я не сочла нужным в чем-то уверять Джона, просто безразлично пожала плечами. Мол, думай, что хочешь, а я тебе свое слово сказала.

Наконец вышла принаряженная Галя, и мы отправились.