Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Меня немало озадачило и даже рассердило его пренебрежение к строго соблюдаемой нами до сих пор конспирации – он был в своей армейской парадной форме с гроздьями аксельбантов на груди. Особенно же расстроило меня то, что в это время Анхен и фрау Гельб находились в своем палисаднике, снимали с веревки белье. И Эрна оказалась тут же – облокотившись об изгородь, вела с ними какой-то разговор. Все трое, как по команде, умолкли, уставились вслед Роберту, когда он, поставив свой велосипед возле груши, взбежал на наше крыльцо.

– Ты что? Почему в таком виде? – встретила я его. – Зачем ты рискуешь сам и подводишь меня? Теперь тебя увидели эти немки. Одна из них – та самая Эрна!

– Сейчас это не имеет значения. Ни мне, ни тебе неприятности больше не грозят. – Его голос звучал тускло, безжизненно. Тут же, у порога, он обнял меня, прижал крепко к себе.

Мне было неловко за свой «затрапезный» вид – ведь я-то намеревалась встретить Роберта в наш последний день при «полном параде», чтобы он навсегда запомнил меня именно такой, – и я с некоторым усилием отстранилась от него.

– Подожди. Я должна хотя бы умыться! Посмотри – мои руки…

– Не надо. Успеется с умыванием. У нас очень мало времени.

У меня сердце сжалось от тревожного предчувствия: «О Господи. Роберт… Объясни же наконец, что произошло?»

Ему плохо повинуется язык, когда он произносит эти простые слова: «Я должен уехать прочь. Совсем. Меня отправляют в Центральный лагерь, в Данциг».

Машинально я опускаюсь на стоящий позади стул, с недоумением смотрю на него: «Когда?»

– Сегодня… Даже сейчас.

– Подожди. – До меня никак не доходит смысл только что услышанного. – Но почему? Почему именно ты?

– Ах, ты ведь знаешь – недавно увезли Фреда и Боба. Теперь очередь за мной. Позднее, видимо, подобный жребий падет на кого-то другого. – Он снова обнял меня. – Любимая, мы же не о том сейчас говорим! Совсем не о том.

Мишка, а затем и Леонид догадались наконец выйти из комнаты. За ними бочком протиснулась и Сима, подталкивая перед собою упрямо упирающуюся, страшно огорченную Нинку. Мы остались одни. Сели на диван. И вдруг он закрыл глаза рукой, низко опустил голову. С удивлением я увидела, что он плачет. Обильные слезы струились из-под ладони, зависали прозрачными каплями на кончиках пальцев. Другой рукой он безуспешно шарил в кармане тужурки.