Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Сочные, серповидные листья нарциссов сплошь покрыли земляной холм. Среди них дружно тянулись на хрупких стебельках вверх, к солнцу, бледно-желтые и белые звездочки цветов. Тесное пространство внутри низенького зубчатого ограждения из красного кирпича по-прежнему покрывал слой чистого, желтого песка. Появилось тут и новшество – небольшая, крепко сколоченная из обструганных досок, окрашенная белой краской скамейка, что стояла под нашей березкой. Мне вспомнилось, как однажды мама в присутствии Павла Аристарховича обмолвилась, что не худо было бы поставить здесь хотя бы небольшую скамеечку, чтобы было как в России, чтобы было где присесть, подумать.

Могила утонувшего прошлым летом англичанина тоже оказалась тщательно убранной, и, судя по «почерку» – зелень нарциссов, желтый песок, – здесь тоже потрудились добросовестные руки кладбищенского смотрителя. Видимо, кто-то из пленных англичан с Молкерая недавно был здесь – на фанерном, покрашенном серебрином обелиске появилась небольшая, выполненная на эмали фотография: юное, обрамленное светлыми прядями волос лицо, обсыпанное мелкими, веселыми веснушками, улыбалось нам радостно и беспечно.

– Ужасно нелепая смерть, – задумчиво глядя на фотографию, сказал Роберт.

– Ты думаешь – это самоубийство? – не поверила я. – Но возможно, он просто не справился, у него свело судорогой ноги. От холода. Озеро чрезвычайно глубокое, вода внизу ледяная. Я-то знаю…

И я рассказала Роберту, как однажды сама чуть не утонула в этом проклятом Богом водоеме, и как уже захлебнулась зеленой, заманивающей в глубину разноцветными огоньками водой, и с каким невероятным трудом, со сведенными пронзительно-болезненной судорогой ногами, почти в беспамятстве добралась до берега.

Роберт, полуобернувшись, удивленно и испуганно смотрел на меня, затем порывисто, крепко прижал к себе: «Почему ты ни разу мне не говорила об этом? Никогда, – слышишь? – никогда больше не суйся в незнакомое тебе озеро или реку. Никогда.