Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Не были! Потому и внедрился враг так глубоко в советскую землю, и так много льется сейчас крови, чтобы выдворить его обратно.

Во вторник и вчера был Роберт. Пришел-таки. Ведет он себя по-прежнему – внешне спокоен, ровен, приветлив. Будто и не было того тягостного для нас обоих вечера, не было ни переживаний, ни волнений. Разговора об обручении, однако, больше не заводит, только вчера, уже уходя, сказал мне на крыльце, что его предложение по-прежнему остается в силе, что он не отказывается ни от одного своего слова и что, если его любимая решится… Кстати, и колечко для нее уже заказано – такое небольшое, аккуратное колечко, с зеленым под цвет ее глаз камешком.

В общем, все – «о’кей», любимая! Прямо по Маяковскому – «…И жизнь хороша, и жить хорошо»."

"Ну а мне опять что-то не по себе – одолевают тоска и грусть. И еще какое-то глухое, мерзкое раздражение. Против всех, а больше всего – против себя. Дура. Идиотка чертова. Плакала, жалела его (мол, бедный, отверженный, мучается там, в одиночестве, в своем лагере), переживала (вдруг не придет больше?), а он и не мучился, видно, вовсе, и пришел, и снова как ни в чем не бывало говорит о любви, о своей верности и преданности.

Сообщил Роберт еще одну новость – Фреда и Боба позавчера увезли из лагеря прочь, по слухам, сначала – в центральный лагерь, а затем – неизвестно куда.

Ну и последняя его новость – в их лагере появился новый вахман. Был тяжело ранен, естественно, в России, лежал долгое время в госпиталях, но и теперь у него внутри что-то снова не ладится – часто заходится кашлем.

В первый вечер, знакомясь с пленными, вахман угостил всех шнапсом, а когда они ответно одарили его сигаретами и еще там чем-то – расчувствовался и объявил, что все эти английские ребята ему симпатичны и он дает им полную свободу.