Отец лучшей подруги

Его рука как раз скользит по моей груди, сжимая чувствительные соски. И я выгибаюсь к нему навстречу, чувствую бедром его твердое и горячее желание. На нас нет одежды и хорошо, не надо тратить время на раздевание.

Видимо, Платон тоже так решил. Вторая его рука уже у меня между ног. Сейчас он наконец-то доведет дело до конца, которое начал еще вчера.

Развожу для него бедра, приподнимая поясницу. Он ласкает меня с нужным и правильным напором, и я извиваюсь, ищу его губы, но в итоге впиваюсь зубами в плечо.

Еще чуть-чуть.

Еще немного.

Проклятый будильник снова орет.

Похоже, я его не выключила, а только переставила.

Мои глаза распахиваются с твердым намерением его все-таки выключить и досмотреть такой приятный сон, но я вижу на потолке над собой светильник, которого никогда не было в моей казарме.

Или на съемной квартире в Израиле.

Я его вообще никогда не видела.

Как и всю обстановку в этой комнате.

Пожалуй, единственный, кого я хорошо узнаю, это Платон.

Он упирается на локоть второй руки, тогда как другая его рука… Действительно находится между моих ног. Это не было сном.

Я в его постели.

Голая.

— Лея? — хрипло уточняет Платон таким тоном, словно не уверен в моем имени. — Ты настоящая?

— Я думала, это сон.

— Я тоже.

— Пап! Ты в порядке? У тебя будильник звенит, слышишь?

— Все хорошо, Юль!

Трель будильника наконец-то стихает.

Я лежу, ни жива, ни мертва.

— Я лава, — тянет он с усмешкой, явно подражая моим интонациям, — горячая и огнедышащая!... Как ты сюда-то попала, лава? Я ж тебе зубы помог почистить, раздел, а потом спать уложил.

Калейдоскоп событий прокручивается перед глазами, и по ощущениям я краснею вся. От корней волос до кончиков пальцев на ногах.

— Я была так пьяна, что ты раздел меня сам? — едва слышно спрашиваю.

— И потом я даже ушел, — гордо отвечает он.

— А я не смогла без тебя заснуть… И пришла.

— И даже футболку, которую я на тебя с таким трудом натянул, смотрю, сняла. Так и запишем. Пришла, значит, сама среди ночи, голая и воспользовалась моей беспомощностью.

Матрас прогибается, и Платон садится.

Не хочу этого делать, но мои глаза сами косят в его сторону.

Спит он, значит, голым.