Я тебя отпускаю

Свою мать Рина, кажется, знала вдоль и поперек, но всякий раз искренне недоумевала – как так можно? Шурочка даже не перезвонила. Хотя, казалось бы, так естественно: позвонить и спросить, как все прошло и как чувствует себя единственная дочь.

И снова Рина разозлилась на себя: «Ну сколько можно, сколько? Ты ведь взрослая девочка, все и про всех понимаешь. Неплохо знаешь эту жизнь. Прошла через огонь и воду. И даже через медные трубы. И вот на тебе, разнюнилась – коллеги предали, мама не позвонила. Жалеешь себя и куксишься.

Вспомнились еще слова Маргошки: «Ты ж понимаешь, подруга! Наш милый Н., друг беззаботной юности, выкинет нас на помойку в ту самую минуту, когда мы перестанем быть ему нужны. Выжмет, как половую тряпку, и выкинет».

Рина, дура, тогда еще спорила – нет, не выкинет. Все-таки общее дело, вместе через такое прошли! Нет, он, конечно, сволочь. Но чтобы так с ними?

Она ворочалась с полчаса и потом, слава богу, уснула.

Валентина, в повязанном по глаза черном платке, с плотно сжатыми губами и сдвинутыми бровями, мыла чашку. Увидев Рину, кивнула:

– Чаю попей, и поедем. Пашка звонил – через десять минут будет здесь.

Рина наспех выпила чаю, быстро оделась.

Вышли на крыльцо, и, завороженная, Рина подумала: «Господи, погода-то какая! И не поверишь, что вторая половина октября!»"

"Даже в девятом часу было солнечно и тепло, градусов восемнадцать, не меньше.

Рина зажмурилась и расстегнула куртку – ничего себе, а?

Валентина, видя ее удивление, грустно улыбнулась:

– Бывает. Бывает, и ноябрь стоит теплым, почти бездождливым, – южное направление. В иной год Саня еще в октябре ходил на реку, купался.

Валентина отвернулась и громко сглотнула.

И тут лихо подъехал Пашка, резко и громко затормозил и победно глянул на Рину.