Я тебе изменяю

– Ничего скрывать от суда я не планирую. Все будет сделано по закону, – продолжил после гнетущей паузы: – И, конечно, оставлять Тео без полного обеспечения я тоже не стану.

Он договорил и, чуть отодвинувшись, собрался уходить. Но застыл в этом мгновении, желая продлить его хоть ненадолго. И впитать хотя бы еще немного того ощущения близости, которого он лишился по собственной вине. Когда же молчание излишне затянулось, Ланской поднялся из-за столика, положил на него деньги за кофе и собрался попрощаться с женой, когда услышал:

– Глеб…

Казалось, его имя сорвалось с уст Ольги помимо ее воли.

– Что? – хрипло спросил в ответ, но Оля тут же помотала головой:

– Ничего.

Ланской постоял так немного, наблюдая за тем, как жена вновь разглядывает бокал латте, после чего попрощался:

– Тогда до встречи.

И направился прочь из ресторана, собираясь наведаться к Божене.

Нужно было разобраться с чертовыми записями, которыми эта женщина трясла направо и налево.

* * *На душе было тяжело. Противно. Муторно.

Практически забытые для нее чувства. Римма Феликсовна поморщилась, словно так можно было прогнать все эти эмоции, но они никуда не девались. На месте прежней уверенности в своих действиях теперь пышным цветом расцветали угрызения совести.

Пора было это признать, хотя бы перед самой: она разрушила жизнь собственного сына.

И ведь подумать только, кого она ему сватала! Губы Риммы неодобрительно поджались, когда она вспомнила, как Божена трясла на всю улицу тем, о чем приличные люди и говорить вслух не станут! А тут, надо же, видео! Не такой она казалась ей тогда, когда мечтала свести сына с достойной девушкой.

А вот Оля никогда себя так не вела. Трудно и горько было это признавать, но Римма чудовищно ошиблась. Отняла у сына лучшее, что у него было в жизни.

Все же верно говорят: все познается в сравнении. Римма теперь даже припомнить не могла всех тех придирок к Оле, которые казались ей когда-то безумно важными, весомыми…

И с чем она осталась теперь? С муками совести, с обиженным на нее сыном. Внутри зашевелилось жалящее чувство сожаления, но Оля была права: ничего своим раскаянием, никакими словами, она исправить уже не могла.