Я тебе изменяю

Сидел, опустив голову ниже колен, словно тоже не мог выносить всю эту пугающую действительность, или просто не имел сил, чтобы держать голову прямо.

Глеб даже не заметил, как я подошла. Бесшумно присев рядом, я судорожно пыталась подобрать подходящие слова, но не нашла ничего лучше, чем просто спросить:

– Как ты?

Он вздрогнул, услышав мой голос. Резко выпрямился, в глазах промелькнула радость пополам с неверием. А дальше… просто обнял меня, стиснул так крепко, словно я одна могла дать ему сейчас силы на то чтобы держаться, словно я была источником самой жизни.

Оттолкнуть его не хватило духу. Да, наверно, во мне и не было столько сил, чтобы суметь разжать его руки-цепи, высвободиться из этой отчаянной хватки…

– Спасибо, – донеслось до меня негромко. – Спасибо, что приехала.

Он говорил с такой благодарностью, словно и сам не верил, что я буду рядом, не отвернусь. И в этот миг между нами будто бы протянулись тонкие ниточки былой близости, возникло ощущение, что мы не чужие друг другу… еще не чужие.

Не знаю, сколько мы просидели вот так: тесно прильнув телом к телу, вслушиваясь в биение сердец друг друга, смешивая два дыхания в одно… Но вот Глеб наконец отстранился. Выпустил меня из объятий, но тут же потянулся рукой к руке, сжал так, словно выпустить мою ладонь из пальцев для него было подобно смерти…

Мы помолчали некоторое время. Наконец я отважилась спросить:

– Что произошло?

Он качнул головой, будто сокрушаясь о чем-то, мучимый чем-то, что не давало ему покоя…

– Это я виноват.

– Не верю.

Он шумно выдохнул, запустил свободную руку в волосы…

– Я сказал ей, что мы решили поменять Тео имя. Это последнее, что я помню. А потом она упала и…

Он не договорил, но все было ясно и так.

Я ощутила, как по душе расползается горечь: все же Римма Феликсовна умела все обратить в свою пользу. Конечно, она не нарочно устроила себе этот сердечный приступ, но… не было сомнений: это происшествие привяжет Глеба к ней еще сильнее, чем прежде.

Впрочем, меня это совсем не должно было волновать.

И все же…

– Жалеешь об этом? – вырвалось как-то само собой, помимо воли.

Муж обратил ко мне свое бледное, осунувшееся лицо.

– О чем?

Губы сами собой сложились в горькую гримасу.

– О том, что попытался объявить независимость.

К моему удивлению, Глеб даже не задумался над ответом.

– Нет. Жалею только о том, что сделал все… вот так. Накричал на нее, был так резок, безобразно груб… А ведь она могла умереть.