Его нельзя любить. Сводные

— Ладно, — пожимаю плечами и поднимаюсь на ноги. Мы возвращаемся в машину. Едем в тишине. Проходит минут двадцать, прежде чем Ян притормаживает на клочке дикого пляжа и так же молча выходит на улицу.

Поджимаю губы и, вытянув из салона воздух, заполняя им свои легкие, иду следом.

— Ты уверен, что ребро целое? Две недели прошло, а все еще болит, — вскользь прохожусь пальцами по его груди. Мне не понравилось, как он поморщился, когда я задела его локтем.

— Уверен.

Ян ощупывает себя, сгибается, а потом делает два глубоких вдоха.

— Говорю же, порядок.

— Я волнуюсь.

Гирш прищурено разглядывает мое лицо и трогает тыльную сторону моей ладони, той, что буквально недавно касалась его груди.

Мои волосы развеваются на ветру. Я поглощаю соленый воздух огромными порциями, подставляя лицо под лучи садящегося солнца.

Спокойствие.

Здесь так тихо. Лишь звуки природы. Волны шумят, лаская камни и омывая пальчики моих ног.

Мы сидим на берегу моря, а вокруг ни души. Только красивейший закат и море.

— Что мы будем делать?

— Переночуем в машине, а утром двинем дальше.

— Куда?

— Куда угодно.

— Тогда поехали в горы.

Солнце скрывается за горизонтом, медленно погружая нас в темноту ночи. Ян разжигает костер и приносит одеяла.

Еще на прошлой неделе мы закупились подушками, одеялами и даже спальными мешками.

Негласное правило совместных ночевок — все еще в силе. Иногда мы долго разговариваем, пока на улице не начинает светать, а иногда вырубаемся через пять минут, как головы касаются подушек.

Он больше не пытается причинить мне боль. А я все усиленней пытаюсь его понять, потому что сейчас у нас есть только мы, и никого больше.

Смотрю на Яна. Синяки на его лице рассосались, и даже ссадины почти зажили.

— Чего? — ловит мой взгляд, упираясь ладонями в камни позади себя.

Качаю головой и не понимаю, что со мной происходит. За это время я все чаще вот так его рассматриваю. Иногда ловлю себя на том, что мне просто нравится за ним наблюдать. Разговаривать, слушать…

А иногда, ночью, я дико сержусь на то, что за все это время он больше ни разу не предпринял и попытки меня обнять. Самой же делать что-то подобное страшно.