Его нельзя любить. Сводные

— Или так? — свободной рукой стягиваю ее распущенные волосы в хвост и несильно тяну вниз, открывая себе доступ к шее.

Тут же присасываюсь к тонкой коже, срывая с Никиных губ протяжный стон. Она вздрагивает.

Во мне же борются два чувства — причинить ей боль за то, что посмела влезть мне в душу, или же крепко прижать к себе. Просто прижать, чтобы сознаться в том, как сильно она мне нужна.

Где-то на задворках сознания тихим голосом прорезается ее просьба – не обижать. Один раз я уже не сдержал свое слово, что может помешать мне не сдержать его снова?

Что меня остановит? Любовь?

Что кроме боли может принести это гадкое чувство?"

"Три месяца в Эмиратах на вилле у друзей.

Она была живой. А я, получается, мертвым.

Поэтому сейчас в прямом смысле — покушаюсь на тот самый запретный плод. Тот, что снова вдохнет в меня вкус жизни.

Переклинивает.

Обхватываю ладонью тонкую шею. Снова целую. Глубже. В висках бешено стучит кровь. Я так ее хочу, так сильно ее хочу. Это не ограничивается похотью, это уходит корнями куда-то намного глубже.

Никины стоны превращаются в легкие хрипы, пока я осыпаю поцелуями ее губы, щеки, подбородок, шею. Скольжу ладонями под футболку, сжимаю грудь через лифчик.

Дыхание учащается.

Мой язык находит чувствительное местечко на ее шее, а пальцы оттягивают чашки бюстгальтера вниз.

Ника кусает свои пухлые манящие губы. Чуть выгибает спину, издавая протяжный тихий стон. Барьер рушится. Я чувствую ее вдох, вижу широко распахнутые глаза.

Мы оба ходим по краю.

Никино дыхание учащается. Я наблюдаю за ее реакциями и дергаюсь, когда она снова вздрагивает. Именно в этот момент смыкаю пальцы на ее соске.

— Ненавижу тебя, просто ненавижу.

Ловлю ее шепот губами.

Нерешительно провожу костяшками пальцев по ее влажной щеке.

— Ты самый ужасный человек, которого я знаю, Ян. Самый.

Ника качает головой и тут же подтирает кончиками пальцев капли слез на своих щеках.

Все вокруг снова поглощает мрак. Разжимаю пальцы, медленно убираю руки из-под ее футболки. Я чувствую, как она дрожит, еще не понимая, что меня самого потряхивает от всего произошедшего.

— Я не хотел…

Слов нет. Ничего нет.

Мне трудно говорить.