Дважды коронован

А так – только страдания... – Начальник колонии в нервном раздумье постучал пальцами по столу. Не получилось у него прихлопнуть Спартака с одного раза, потому и дергается. – То, что избили тебя, это мы погорячились. Готов принести извинения...

Спартак едва сдержался, чтобы не выразить удивление. Видимо, до Аржанова дошло, с кем он имеет дело. Спартак из Москвы, человек авторитетный и уважаемый, значит, у него могут быть солидные связи. Один звонок на волю, и в колонию нагрянет депутатская комиссия, пресса, затем появится начальство с головомойным шампунем.

– Не надо извинений, начальник, – покачал он головой. – У тебя свое дело, тебе зону держать надо, чтобы никто не рыпался. А тут любые средства хороши. Я тебя понимаю, начальник. И все приму. Карцер, хлеб и вода – пожалуйста. Это по правилам. Только без подлянок, начальник. За подлянку жизнью ответишь...

– Не боюсь я тебя, Никонов. Совсем не боюсь. И твоих людей на воле тоже не боюсь. И твои связи меня совсем не пугают.

– Только без подлянок, начальник.

– С моей стороны подлостей не будет, это я тебе обещаю. Но в колонии люди веселые сидят, так что будь осторожен.

– Само собой.

– Может, начнем разговор сначала?

– Это как?

– Забудь, что тебя назвали вором. Бугром тебя поставим, план будешь давать, через год на воле окажешься.

– Не буду я работать, начальник. Понимаю, что ты прав, но такой уж я упертый.

– Значит, работать не будешь?

– Нет.

– Нарушение режима налицо?

– Да.

– Выходит, разговор не состоялся.

– Нет.

– Тогда извини.

Прямо из кабинета Спартака отвели в штрафной изолятор и закрыли в камере.

Грязные шершавые стены, под потолком – небольшое зарешеченное оконце, едва пропускающее свет, в углу – засиженная чаша «Генуя» без постамента, ржавая раковина над ней, на уровне груди, – как хочешь, так и мойся. Пол бетонный, студеный, две трубы между длинными стенами теплые, и в камере не очень холодно.

Камера четырехместная, но Спартак был единственным здесь обитателем.