Дурман

И все же, Таня плакала, когда исчезло последнее пятно, словно бы ее связь с ним — исчезала вместе с этими синяками.

И когда успела только так с ним телом и душой срастись? Когда настолько стала нуждаться в нем? Знала и не знала, одновременно. Помнила каждое мгновение, и объяснений не могла найти.

Сигареты она спрятала в ящик. Не сумела выкинуть. И уже три недели они лежали там, в комоде, стоящем в коридоре. Таня иногда подходила, выдвигала этот ящик и смотрела на пачку. Брала в руки. Подносила к лицу, нюхая аромат сигарет, когда тоска и боль становились совершенно невыносимыми.

В ее вселенной больше не было точек опоры. Не было ничего, кроме этой боли. Таня еще несколько раз звонила отчиму, в конце концов, признавшись, почему интересуется Казаком. Выслушала много всего: предупреждений, уговоров, угроз приехать и забрать ее, в очередной раз, отказавшись переезжать. Убедила Мишу, что ей ничего не грозит. Ради Бога! Виталий ей даже не звонил ни разу за эти три недели.

Хотя и сама не знала, чего ждала, собственно. И, в конце концов, Миша прекратил уговаривать ее бросить все, убежать, спрятаться. И даже согласился дать ей всю ту информацию по Филатову, которая у него была.

Таня не знала, зачем об этом просила. Все равно, что в открытой ране пальцем ковыряться, усиливая боль.

Еще тяжелее стало. Он ей не соврал, когда Таня спрашивала. Только дел уголовных по ним не было, в основном разработка, мало фактов имелось, которые бы доказать можно, не выгодно дело открывать. Много всего. Очень. Всякого. Да и Калиненко посадили не за то, что Таню, к примеру, ужаснуло больше всего, а за «вымогательство».

Она все-все прочла. А потом порвала на самые мелкие кусочки, и по частям в мусор выбрасывала, чтобы не смог никто заново восстановить документы.

А сама… Как, зная все это, можно было продолжать любить и мучиться без такого человека? Таня понятия не имела. Ей это мозг взрывало. Как и слова самого Виталия, что она «брата сгноила» на зоне.