Дурман

Но как было рассказать? Он что, дебил, что ли, чтобы своими руками разрушать то, во что до сих пор не верилось, по ходу? Как можно было рассказать ей о том, чем занимается, когда Таня пакет в супермаркете за служебные деньги не купит? Раскладывала все на разные кучки и истерику закатала, нервничая, что он перепутал и смешал их покупки, личные, с кормами для клиники, когда как-то вызвался ей помогать? Казак даже врубился тогда в причину ее кипиша не сразу, рассмеялся, сказал, что все оплатит сам, не такая и сумма там.

Но нет, Таня уперлась, все отложив и оплатив под расчет до копеечки.

И ей, этому человеку, сказать, что у него конвертационный центр под контролем, где весь город деньги «отмывает»? Или что он крышует и контролирует один из крупнейших районов города: и маршрутки, и рынок, и все остальное, практически? Понятно, что об этом никто с транспарантом не ходит и на улице не кричит. Но заинтересованные всегда знают, к кому идти за «защитой» или с «благодарностью». И не просто так нынешний смотрящий, Мартыненко, мирится с таким положением дел.

Не может от них избавиться, пусть Калиненко и на зоне до сих пор.

Вон, сейчас на нее смотрит, и кто скажет, что неправильно делал, когда молчал? Да на Тане не то, что лица нет, живого места не осталось, кажется. Сидит под стенкой, как будто кто-то куклу взял и прислонил в уголке. И не шевелится. Только дышит едва слышно.

Кто он в ее понимание теперь? «Бандит, убийца и вор»? Или, все-таки, «любимый», как она его все эти месяцы называла?"

"Виталия трясло изнутри.

Как лихорадка при температуре. Только, все же, немного иначе. Мандраж такой, что пульс «под сто двадцать» на ровном месте. Боялся ее потерять. Чего себе-то врать и петлять? Никогда у него такого человечка не было, как Таня. Никого, настолько близкого и дорогого. Родного, чтоб до позвонков, до кости; в нутро, в мозги влезла. Никого, кто бы его любил, кто бы просто говорил такое. А Таня же не только языком трепалась, она ему столько за эти полгода прочувствовать, ощутить дала, столько нового показала, на такие вещи открыла глаза… Елки-палки, четвертый десяток разменял, а не пробовал такого, не испытывал, не чувствовал. И терять не хотел, не собирался.

Батя… Батя был. Но это другое. Это как брат родной и отец в одном лице. Лучший друг, знающий о Казаке столько же, сколько и Виталий знал о Калиненко. Протянувший его за собой по всему вывороту жизни. Поднявший его с этой изнанки и дна.