Дурман

Все ее обвинения и тот страх, который увидел в глазах Танюши… Заледенело что-то за грудиной из-за этого, заиндевело. И такой привкус на языке… Забытый и проклятый. Грязи и плесени, гнили.

Думал, что никогда не ощутит больше этого. Что никто и ничто из него это не вытащит, ничем не задеть и не пробить Казака. Ошибся, оказалось. Крепко ошибся. Вот сейчас и скручивало так солнечное сплетение в узел. Вот и курил, прикуривая сигарету от сигареты, пытаясь забить этот гребанный привкус, эту вонь, которая, непонятно откуда, в воздухе висела.

Он, вообще, таким «страдал». Батя иногда стебался, что его где-то по голове приложили конкретно в детстве, не иначе, вот и глюки бывают. В основном, когда что-то шло не по плану, не складывалось и валилось. А может, это его интуиция так работала. Так что, стебаясь, Дима все равно обращал внимание, когда Казаку все вокруг «вонять» начинало.

Вот и сейчас, да еще с ночи, собственно, эта «вонь» гнили и плесени, помойки — ему нос забивала. Знал, почему. Только не хотел с этим соглашаться…

Ему мысли Тани «пахли». Ее испуг, ошарашенность, шок и ступор. Ее растерянность и боль… Впервые за все эти месяцы.

До сегодня она ему шоколадным мороженым пахла, шампанским, мандаринами и шишками.

А сейчас — тревожно, горько и неприятно, затхло, особенно, когда ловил ее взгляды, полные отчаяния и настороженности. Сладковато-тошнотворно, когда она попросту глаза отводила… В горле налет появлялся. И привкус гнили, который сигареты не перебивали, потому что в мозгах его этот запах сидел. Из его же прошлого, из памяти вылезал.

И никогда за последние лет тридцать, наверное, его не выворачивало настолько от этого запаха, от этой вони… Потому что никто не цеплял его настолько, чтобы так задеть.

Хотелось садануть по стене кулаком. Еле сдерживался.

Не говорил он ей, да.