Дровосек для Булочки

"

"Мужчины? Кто это? Нет, Серафима не знала таких.

В тридцать пять лет она имела два неудачных романа. Всего два! Кому скажешь, на смех поднимут. Может, гусям пойти рассказать? Вместе поржут, времени у нее хоть отбавляй.

Серафима вновь встала на четвереньки, начала отползать к порогу, добросовестно возила тряпкой по полу. Обещая завтра же сделать самой себе подарок на Новый год — купить в местном магазине швабру. Но скрипнула дверь, и повеяло морозом.

Молодая женщина напряглась, но позы не поменяла.

— Ох ёб… вот это булочки! Аху…ь …. чтоб меня…

Мужской раскатистый бас. Трехэтажный мат. Комплименты были сомнительными.

Сима впервые почувствовала страх физически, у нее стали неметь колени. Она не закрыла дверь, и сейчас ее изнасилуют и убьют. Нет, даже насиловать не станут, просто убьют.

Сдула упавшие на глаза волосы, резко повернулась, но пол был слишком мокрым, и девушка плюхнулась на него задницей. Открыла рот, чтобы закричать, но звука не было, прижала мокрую тряпку к груди и решила, что неотложка уехала слишком рано.

Самая первая дурацкая мысль была, что это Санта-Клаус, Дед Мороз по-нашему. Но дальнейшие события развеяли эти предположения.

Мужчина, стоявший у дверей, был огромным. Серый расстегнутый тулуп до колен, валенки, свитер с оленями, борода, лохматый, запорошенный снегом. Он что-то выронил из рук, предмет брякнул об пол, Сима посмотрела на него и начала отползать назад.

Это был топор.

Топор в крови.

Точно — она отчетливо видела алую кровь, и это были не галлюцинации от страха или теплового удара.

Тот самый топор, которым рубят дрова, головы курицам и таким растяпам, как она, не закрывающим входные двери в незнакомых местах дамочкам.

— Еба… мой х… твою дивизию, вот это булочки!

— Вы… вы кто?

Мужик не отвечал, почесал лохматую голову, затем бороду. А потом так характерно оттянул ткань штанов в районе паха, что-то там поправляя.

Сима нервно сглотнула, зажмурилась, а когда открыла глаза, охнула.

— Ты откуда взялась, Булочка?

Гусь в яблоках и пышные булочки

Семену Терехову совсем недавно исполнилось сорок два.

За все свои прожитые годы он не переносил двух вещей: паленый алкоголь и женские истерики. Нет, была еще третья — не вещь, а скорее особенность: он не уважал людей, что не держали слово. Поэтому если дал его сам, то, грубо выражаясь, пиздоболом он быть не хотел.