Догнать и жениться (СИ)

Я надеюсь, больше мою семью ни ты, ни твои люди не побеспокоят, — сдержанно замечает он, а потом терпеливо слушает собеседника и лишь под самый конец разговора мимоходом бросает:

— Какая еще брошка? Катя еле жива и безумно счастлива, что унесла ноги из твоего дома. А где она лежала, эта бижутерия? В спальне? Так поищи под кроватью, может, упала? Ладно, хорошо, — соглашается отец и вешает трубку.

— Почему ты не сказал, что эта вещь у нас? — нервно интересуется мама. — Тем более такая ценная.

— Во-первых, Михей похитил Катю.

А это беспредел, Роза, — морщится отец. — И если Катерина случайно увела у него из-под носа дорогую безделушку, то Корнеев сам виноват. Не крал бы Катьку, остался бы с брошкой. Во-вторых, он понятия не имеет о ее действительной стоимости. Это историческая редкость. Изделий Болина почти не сохранилось. По крайней мере в нашей стране.

— Кто такой этот Болин? — нетерпеливо фыркает мама, уперев руки в боки. Она еще собирается спорить с отцом и настаивать вернуть обратно Михею его цацку.

 — Пусть Корнеев себе на задницу эту бирюльку нацепит, — шипит она.

Папа пропускает ее слова мимо ушей и с удовольствием начинает объяснять, кто такой Карл Эдуард Болин и чем он знаменит.

— Ты думаешь, Фаберже всегда при дворе состояли и лепили свои пасхальные яйца? — усмехается отец. — До них, начиная со времен то ли с Екатерины, то ли с Павла, поставщиками украшений считались Болины. Жена одного из них стала крестной матерью дочери Николая Первого. Ты представляешь, Роза, близость этой семьи ко двору? А о ценности брошечки хоть примерно догадываешься?

— Тогда тем более, — мученически вздыхает мать.

— Я сказал, Роза, — пресекает всякие разговоры папа. — Брошка остается и принадлежит только Кате. Это ее собственность, добытая в бою. Тем более что Люба — великодушная женщина — разрешила нашей дочери оставить цацку себе, как компенсацию. Она чуть последние волосья Михею не выдрала, когда узнала о похищении.

Катя тяжело вздохнула, возвращаясь в реальность.

А потом решительно убрала брошку обратно в сейф. Заперла мудреный замок и снова всмотрелась в добродушное лицо отца. Высокие скулы. Выдающийся лоб и непокорные белые вихры, причесанные за минуту до прихода фотографа.

— Папа, папочка, — прошептала Катя. — Как же я люблю тебя. И что же мне делать, а?

Она будто услышала строгий, но вместе с тем любящий голос:

— Займись делом, Катюнь. Хватит валять дурака.

Катерина вернулась в более обжитую часть дома.