Дочь атамана

— В ее возрасте у моей матери уже четверо было…

— К постригу готовлюсь, — раздался голос Саши Александровны, и в комнату вступила девица, облаченная в тусклое, глухое платье без самого крохотного клочка кружева. Над серым высоким воротничком находилось незнакомое лицо — дряблый рот, пухлые щеки с ярко-красными пятнами, черные глаза блестели насмешливо, но экзотический их разрез сполз кончиками вниз. От этого ли девица выглядела на редкость уныло или из-за длинного носа, Гранину было неведомо, но общее впечатление Саша Александровна производила сокрушительное.

Изабелла Наумовна шумно, неделикатно вздохнула и покачнулась. Однако она знала свою воспитанницу как облупленную и воспитала в себе некоторую твердость духа, потому смогла устоять на ногах.

Зато Груня, вошедшая с подносом, уставленным чашками, таким самообладанием похвастать не могла — она взвизгнула и выронила все, что несла. Раздался такой дивный звон битых чашек, что Плахов смог оторвать ошалевший взор от хозяйки дома и, подпрыгнув, обернулся.

— Безрукая дурища, — вспылил он, — всыпать ей плетей!

— А вы чужой прислугой не распоряжайтесь, — пропела Саша Александровна, чинно села на диван и расправила складки платья. — Емельян Федорович, кажется?

— Кузьмич, — бездумно поправил ее Плахов, спохватился, разулыбался натянуто: — Чрезмерно рад нашему знакомству, Александра Александра. Такая радость, что и вы зимуете в этой глуши…

— Я ведь людей сторонюсь, — пояснила она кротко, — скрываюсь от суеты мирской. А вы что же? Впрочем, жить в столице нынче дорого, — понимающий вздох, — тяжело себе позволить.

Плахову потребовалось несколько мгновений, чтобы понять: его только что заподозрили в бедности. Он тут же надулся, покраснел и сцепил руки за спиной.

Груня тихонько пыталась прибрать осколки, но граф зыркнул на нее с таким бешенством, что бедняжку будто ветром сдуло.

За дверью тут же раздалось сдавленный хохот, словно она обеими руками зажимала себе рот.

— С моими состоянием все благополучно, — резко ответил граф и снова заставил себя смягчиться, сменил тон на более добросердечный: — Отчего же столь прекрасная барышня решилась запереть себя в монастыре?

Прекрасной барышня в данную минуту не была вовсе, однако графа это не смутило.

— С тоски, — Саша Александровна промокнула платочком сухие глаза, — все не в радость, все в тягость.