Дочь атамана

Вместо практики известного городского лекаря осталась лишь эта лечебница-темница, куда Семен приводил или приносил богатых аристократов, отмеченных милостью великого канцлера Карла Краузе.

Больные рассказывали Гранину, что тайная лечебница канцлера окутана молвой и мифами. Попасть сюда считалось редкостной удачею, а Сема то и дело хвастался перстнями и кошельками, которые подкладывали в его карманы желающие проскочить без протекции канцлера.

Гранина мало тревожило, приторговывал ли Сема его услугами на стороне, он лечил всех без разбору, радуясь веселым кадетам и умиляясь словоохотливым старушкам.

К своим шестидесяти годам он уже утратил надежду на свободу и умел получать утешение от малого: спасения жизней и приятных бесед.

В заточении он смог обрести смирение, и если сердце нет-нет да и тревожила тоска, то Гранин глушил ее успокоительными травками, все увеличивая и увеличивая их концентрацию.

И вот теперь девица Лядова, ради жизни которой Гранин пожертвовал всем, что имел, выросла наемным дуэлянтом.

Это делало его жертву, и без того сомнительную, вовсе бестолковой.

— Как это возможно? — спросил он у Семена, который все еще таращился на девицу огромными, как блюдца, глазами. — Я про дуэли.

Сема отличался дивной любознательностью и исправно собирал все сплетни, развлекая Гранина курьезами и скандалами.

— Очень запросто, — охотно ответил Сема, — вызывают, к примеру, какого-нибудь прощелыгу — перчатка в морду и предрассветное свидание. А прощелыга, скажем, трус или вовсе не знает, с какого конца за шпагу хвататься.

— Но это же совершенно противоречит философии дуэли, — подивился Гранин, делая надрез.

— Противоречит, — согласился Сема, — поэтому Лядова как бельмо у всех на глазу.

— И канцлер это терпит?

— А при чем тут канцлер, спрашиваю я тебя! Он вроде как к девице никакого отношения не имеет, а откуда у нее семейная печать — так это я и сам ошалемши. Сашенька атаманская дочка, а батенька такой драчливой наследницей только гордится.

Бреславского забыть было сложно — напыщенный, невыносимый солдафон, хам и сволочь. Тогда Гранин едва удерживал себя, чтобы не дать сварливому пациенту по уху. Но тот и словом не обмолвился, что руку ему продырявила девица.

— Готово, — Гранин завершил последний стежок и выпрямился. — Сейчас наложу повязки, и она у меня здесь недельку прокукует.