Чудище, или Одна сплошная рыжая беда

 — А… кто там?

— Извечные враги Полонский и Исаев, и пара Липницкий с Бартеньевой, — откликнулся врач, поднимаясь. — Просили выписать еще три пропуска. Фамилии назвать?

— Не надо, — тихо вздохнула, понимая, что ненаглядным рокерам уже позвонили и вскоре охрана небольшой клиники подвергнется жесткому, непривычному прессингу.

И дай-то бог, если выстоят хоть немного…

Как в воду глядела. За окном уже начало садиться солнце, мне воткнули несколько капельниц по очереди, и я несколько часов пролежала в неком состоянии полудремы и коматоза, когда за дверью послышался адский шум и громкие голоса.

Я тихо вздохнула, с трудом переворачиваясь на бок. Этот требовательный бас, от которого сейчас невыносимо гудела голова, я бы узнала из тысячи.

Боюсь даже представить, что будет, если кое-кто рыжий и упертый войдет-таки в палату — боюсь, меня стошнит в самом что ни на есть прямом смысле, и дело даже ни в том, что я не хочу никого видеть. Никого из них. Даже Богдана.

Хотя… вру. Его-то как раз хотелось видеть, да так, что нестерпимо сводило кончики пальцев.

Но я терпела, комкая кулаками край подушки, стараясь не заплакать, отчетливо понимая, что нельзя.

Единственный способ покончить со всем этим — уехать к отцу и сделать уже то, что он так давно планировал и свалить подальше отсюда. И тогда от меня отстанут все разом: и поклонницы Исаева, и фанатки Богдана, в том числе и его отец.

Теперь я отчетливо вспомнила, что бывает, когда связываешься с такими людьми. Странно, что я вообще умудрилась об это забыть!

Прав был Глеб. Видимо, первый раз меня так ничему и не научил.

А шум за дверью, тем временем, становился все громче и громче, чьи-то разборки явно набирали обороты.

Вдруг повисла гробовая тишина. Я хоть и с трудом, но видела, как поворачивается ручка, совсем чуть-чуть приоткрывается дверь…

— Не понял, — послышался возмущенный бас Харлея. — А этот какого хе…

Звук хорошего удара, невнятный хрип и тишина.