Чёрная обезьяна

И главврач, с бодунищи… Всё в кровище было, как на бойне… Трупы таскают, оцепление сразу не выставили, мы с дядей Сашей в подъезд зашли, в одной хате нашли бухло недопитое, разлили, вдарили, чё-то закурить тоже нашли, я вышел поссать, возвращаюсь — дядю Сашу не вижу… А он, сука, упал и заснул на полу. Тут как раз заглянули полицаи — и меня выгнали. Следом зашли врачи, дядю Сашу пьяного подняли — а он весь в кровище уварзался, пока валялся, — и в общую труповозку его потащили… Он проснулся — орет… Смех!.. Его потом в псарню таскали — думали, он из того подъезда…

Пацан попытался сплюнуть, зависла на губах слюна и долго висела, раскачиваясь.

— И что в итоге? — не сдержался я. — Кто… это… мог?

— И ни хера. Полные непонятки. Главврача и главпацика уволили сразу — хотя чё их увольнять было, с тех пор так ничего и не накопали. Живой только дядя Витя из того подъезда остался, но его в столицу увезли.

— Может быть, слухи какие-то ходят?

— Слухи? Нет. Слухи… У нас тут вечером забежали два пацаненка с молотком — гвозди вбивали в сарайку, ну, блядь, играли.

Дал.

Скрипнув дверью, я вошел в подъезд, принюхиваясь. Пахло сухой помойкой.

Квартира номер один, звонка нет, дверной ручки тоже, кстати, нет. Как ее открывают — это понятно, я и сам так сделал, навалившись плечом, а вот как закрывают, когда уходят?.

Нет, разобрался — с внутренней стороны двери ручка все-таки была и на ней висела привязанная веревка. Тянешь за веревочку — дверка закрывается.

В квартире было душно, на кровати спала баба при включенном телевизоре. Поправил халат на бабе и двинулся дальше.

«Другой бы изнасиловал…» — посетовал сам о себе, потягивая дверь за склизкий веревочный хвост.

Алька как раз вымылась к моему возвращению, гудела феном, отстраненно разглядывая себя в зеркале.

Прямо в ботинках, плашмя уронил себя на широченную кровать. Минуту лежал, глядя в потолок и чувствуя, что Алька посматривает на мое отражение в зеркале.

— Как успехи? — спросила она улыбающимся голосом.

Я достал из сумки блокнот.

Итак, чем мы богаты.

Двенадцать листов мелким почерком, предложения пойти на йух не протоколировались."

"«…Сыночек, я тут тринадцатый год живу, и все жильцы у нас одни и те же были весь срок… И дружно жили!..