Черно-белая жизнь

И еще – простите, если что не так. – И Нина громко расплакалась.

Подошла Рита Ростовцева и обняла ее.

Лагутин уже не мог сдержать слез. Стоял и плакал. По прежней жизни? По тому, молодому, отцу? По маме? По детству? Да бог его знает.

А может быть, по своему одиночеству.

Но все, слава богу, закончилось. Все на свете заканчивается, все.

Вышли на улицу, погрузились в автобус. Ехали молча. Лагутин смотрел на гроб, стоявший в хвосте катафалка. Гроб, в котором лежал его отец.

Последний путь.

На кладбище было пасмурно, мрачно, почти черно.

До места было близко – минут пять, не больше. Могильщики стояли у открытой ямы, поджидая процессию.

Перед тем как опустить гроб, старший кивнул на провожающих:

– Ну, речи будут? В смысле – прощальные? Заколачивать надо!

Лагутин вздрогнул и с удивлением посмотрел на работягу – испитое лицо, хитро прищуренные глаза, папироска в углу узкого рта. Типаж.

Он увидел глаза Нины – она смотрела на него с тревогой.

– Прощай, отец. И еще – прости.

Поцеловать отца Алексей почему-то не смог – осторожно погладил по руке и отошел. Он стоял чуть поодаль, отвернувшись. Было неловко – он опять заплакал, слезы лились по щекам, и он оттирал их замерзшей ладонью.

Услышав стук комьев о крышку гроба, обернулся. Все стояли молча, скорбно опустив головы. Плакала только Рита Ростовцева – видимо, о своем. Лагутин расплатился с работягами и быстро, не оглядываясь, пошел догонять своих.

В автобусе все оживились и разговорились – почувствовали, как замерзли и проголодались. Жизнь продолжалась и брала свое, что ж, нормально.

Нина предложила помянуть усопшего:

– Милости просим на поминки.

Лагутин усмехнулся. Это он, родной сын, должен был сказать последние слова на кладбище. И он должен был пригласить к поминальному столу. А все это сделала Нина, по сути, чужой человек.

Он вспоминал ее прощальные слова: «Спасибо за все, хорошим вы были человеком.

"Но, кажется, сказано это было от души, значит…

Да ладно, ничего это не значит! Просто отец зависел от этой Нины. Зависел и страшно боялся, что она уйдет и оставит его. Поэтому и вел себя прилично. Вот в чем правда. «Господи, – подумал Лагутин, – и даже в такой день! И даже в такой день, сто лет спустя, я не простил его за маму, за себя.