Будь моей

— Неужели у тебя не хватило ума вытянуть ноги перед огнем? — говорила она язвительным тоном. — Разве тебе неизвестно, что если ноги останутся холодными, ты никогда не согреешься!

Однако одна частица его тела была весьма разгоряченной, можно сказать, пылала, что ставило под сомнение ее слова. Но Василий не стал просвещать ее на этот счет, кроме того, он думал сейчас не о холоде: он думал о ней. Думал о ней, лежащей обнаженной в этой постели, думал о том, чтобы лечь обнаженным с нею рядом, представлял, как она поворачивается к нему, и то, что совершенно естественным образом потом между ними происходит.

Тот факт, что Александра обращалась с ним как с ребенком, уже был для Василия потрясением, но то, что она касалась его тела, хотя и совершенно не чувственным образом, придавало всему этому вовсе не детскую окраску. Было непостижимо, как это она вообще дотронулась до него.

Василий никак не мог взять в толк, зачем Александра это делала. Ну, например, почему настояла на том, чтобы лечь вместе? Может быть, перед лицом общих неприятностей она решила на время забыть их распри или…

При мысли о том, что могла быть и другая причина, сердце Василия заколотилось так сильно и громко, что его можно было бы услышать на расстоянии. Неужели Александра тоже сгорает от желания, но была слишком застенчива, чтобы дать понять об этом после всего, что произошло между ними?

Его ноги быстро согревались, и онемение проходило.

— Давай-ка сюда другую!

Василий мгновенно подчинился и вскоре почувствовал, что всему телу стало теплее: то ли от ее заботы, то ли от собственных мыслей.

— Спасибо тебе, — проникновенно сказал он, когда Александра наконец перестала растирать его ноги.

Она ответила коротким кивком и улеглась в постель и отвернулась к стене.

Отбросив осторожность, Василий принялся бессовестно лгать:

— Я все еще мерзну, Алин. Мне показалось, ты сказала, что нам следует подарить друг другу тепло наших тел…

Перевернувшись на живот, Александра взбила подушку и застонала. Василий счел это добрым знаком.

— Ты передумала? — спросил он, стараясь, чтобы в его голосе звучало нечто среднее между равнодушием и разочарованием, а в его состоянии это было настоящим подвигом.