Боярышня Евдокия 4

— Сама ты убогая, — простонала Оболенская и разрыдалась, отчего её лицо стало пунцовым.

— Ну чего ты… давай шапочку снимем, а то ты взопрела.

— Коса…

— Чего… — начала Дуня и только сейчас обратила внимание, что роскошная коса у Оболенской стала намного короче и вроде бы тоньше. Из-за того ли, что она расплелась и измочалилась или…

— Ох ты ж, муха-цокотуха! — ахнула Евдокия, поняв, в чём дело, а Еленка завыла, закрывая лицо ладонями. Её вой немедленно подхватили няньки, а Дуня засмеялась, но вскоре расплакалась от облегчения.

— Ну чего ты рыдаешь, дуреха, — едва справившись со своими эмоциями, Дуня начала успокаивать боярышню. — Жива, не покалечилась, так радуйся. А косу новую купишь.

— Ты не понимаешь, — взвыла девушка.

— Да куда уж мне, — хмыкнула Евдокия и со вздохом, ласково погладила Еленку по голове.

Какое-то время было потрачено на пожалеть и приголубить, потом Дуня щедро обмазала Еленку мазью от ушибов и напоила снотворным.

Весь следующий день горожане приходили к княжьему двору, чтобы выразить своё восхищение первой «летчицей-испытателем». Ну, это так её прозвала Дуня, но все согласились, что Оболенская летела, обгоняя птиц.

Добросердечные дмитровцы приносили боярышне подарки, желая ей поскорее встать на ноги. Еленкины мамки преисполнились важности и ходили туда-сюда гордыми павлинихами, передавая добрые слова и дары.

Сама Оболенская расцветала на глазах и, несмотря на болящее от ушибов тело, лежать более не собиралась. Ей страстно хотелось явить себя народу. Евдокия не стала удерживать её и на следующий день Еленка торжественно вышла во двор.

Её мамки предупредили людей, что боярышня вскоре покажется, и сердобольные горожане дожидались её.

Оболенская пригласила Евдокию выйти вместе с ней во двор, чтобы та увидела её триумф.

Они вышли вдвоём, улыбаясь. Оболенская накрыла голову легким платом, края которого закрывали плечи, а сверху надела шапочку. Люди шумно приветствовали её, а после вереницей понесли новые подарки.