Бог всегда путешествует инкогнито

Просто шик! Угадайте какую?

— «Монблан»? — вскинулся Тома.

У него самого была такая ручка. И не мечтай, голубок.

— Мимо! Поднимай выше!

— Сдаюсь, — промямлил он с кислой улыбкой.

— «Дюпон»! С золотым пером! Представляете? Настоящий «Дюпон»!

Для пущей убедительности я вытаращил глаза. Улыбка на его лице завяла.

По лицу Алисы я догадался, что она поняла мою игру.

— Настоящий «Дюпон»? — воскликнула она, сделав вид, что не верит своим ушам.

— Настоящий.

— Ого! Вот это мужик!..

— Да уж… Такого не часто встретишь…

— Победитель в чистом виде! На мой взгляд, у него не будет проблем, он найдет себе суперместо!

Интересно, как далеко я зайду, пока Тома не поймет, что его разыгрывают?

— Уверен, что девчонки падают штабелями.

— Это точно.

Ладно, это уж слишком грубо… Но вид у Тома был все такой же огорченный. Он был настолько убежден, что любая ценная вещь вокруг должна принадлежать ему, что не почувствовал подвоха в наших словах. Они слишком соответствовали его взглядам на жизнь.

Одарив нас улыбкой, он удалился. Мы подождали, пока он отойдет подальше, и от души расхохотались.

Я отправился домой уже около восьми часов. Выйдя на улицу, я по привычке огляделся вокруг. Похоже, меня никто не подкарауливал. Уже спустившись в метро, мне пришлось снова выйти на улицу: Дюбре потребовал, чтобы я выкурил сигарету. Его скрупулезная точность начинала уже надоедать… Я снова огляделся. В этот поздний час пешеходов в деловом квартале было мало, и я не заметил ничего подозрительного.

Тремя минутами позже я снова вошел в метро, решив опробовать синхронизацию жестов, которую до поры до времени отложил. Мне хотелось начать проникновение в миры других людей, стараясь приноровиться к их образу мыслей, воспринимая их заботы и ценности."

"К станции подошел поезд, скрежет колес напоминал скрип мела по доске. Дремавший на скамейке клошар пробурчал что-то невразумительное, распространяя вокруг сильный запах алкоголя. Вагоны проплывали перед моими глазами, потом резко тормозили, выплевывали пассажиров и снова уезжали, тряся оставшихся внутри.