Букет для будущей вдовы

Ничего не хочу.

- Что так? Опять Слюсарев замучил?

- Да ну его! Заколебал! Лучше я всю оставшуюся жизнь буду лисичку играть. Сил моих больше нет!

- Жалуйся! - Благосклонно разрешил Митрошкин.

- А что жаловаться? Я просто не понимаю его ""новаторского"" подхода. Я ему - про одиночество, он мне - про трусы и лифчики!

- Интересные у вас разговоры! - Леха покачал головой. - Пора в состав проситься, а то там тебя контролировать некому.

- И кого же ты, интересно, намерен сыграть? - я взяла его стакан и отхлебнула немного пива.

- Антония? Тогда меня не то что с роли снимут - из театра вышвырнут за профнепригодность. Я весь спектакль от смеха помирать буду, как только подумаю о том, что ты - босой и в львиной шкуре через плечо.

- Так Слюсарев же, вроде, в стиле ""Таганки"" собирается делать? Черные водолазки, черные брюки?

- Ничего. У меня воображение богатое.

- Ну, тогда, значит, Цезаря, - согласился он просто и не особенно ломаясь.

- Тоже ничего. Что я там дальше по твоему поводу говорю? ""Старый козел""? ""Лысый мертвяк""? ""Беззубая щука""?

- ""Я и не знал, что ты меня так любишь"", - совершенно серьезно процитировал Митрошкин.

Гадский Леха откуда-то знал текст.

Вообще, наши отношения по возвращению из Михайловска складывались как-то странно. Точнее, они не выбивались из привычной колеи, но я-то ожидала совсем другого! После того случая, когда Елена Тимофеевна нашла свадебную ""Бурду"" и всплакнула о наших будущих детях, я изготовилась отражать жениховский натиск Митрошкина.

Мне почему-то казалось, что теперь он непременно заканючит: ""Жень, ну раз уже и мама так думает, может, правда, поженимся? Ну, давай, а?"" Однако гнусный Леха молчал. Я уже утомилась принимать вид слегка усталый и независимый и репетировать про себя: ""Поженимся? А зачем? Подумай, ведь нам и так неплохо. Я лично дорожу своей свободой"", и так далее, и тому подобное. Митрошкин даже не заикался о нашей предполагаемой женитьбе! И, в конце концов, в мою голову закралась печальная мысль. Вся его стыдливая церемонность в Михайловске была направлена на достижение одной-единственной примитивной цели: не допустить во время ""каникул"" моего переселения на отдельную кровать."

"Осознав это, я слегка озлилась. Но, впрочем, лишь слегка. К моменту нашего возвращения, в театре вот уже два дня, как шли репетиции. Мы оба схлопотали по выговору и, терзаемые стыдом, включились в работу.