Запрет на любовь

— Да, утка стынет и пюре! Марсель, какого фига ты не накрыл кастрюлю крышкой? — отчитывает Милана, пока все рассаживаются.

— Как мама себя чувствует?

Знаю, что отец заезжал к ней в больницу перед тем, как двинуть в аэропорт.

— О здоровье матери надо было беспокоиться тогда, а не сейчас, — цедит он в ответ, уничтожая взглядом.

Почёсываю шею.

Злится. Сильно.

Да я и сам знаю, что накосячил. Не успел обо всём подумать. Подорвало конкретно после того, как сестру увидел в слезах и платье с оторванными пуговицами.

Кровь опять вскипать начинает, стоит лишь вспомнить.

Клянусь, конец был бы Рассоеву, посмей он довести начатое до конца!

— М-м-м-м, недурно вышло! Кто готовил утку?

— Мы жарили эту несчастную птицу вместе, деда.

— И неплохо справились с этой задачей.

— А какие бутерброды красивые ты видел? Это я!

— Умница моя.

— Как тебе школа, София? Нравится быть первоклассницей? — улыбается бабушка Марьяна.

— Нет, — кривится та. — Отстой конкретный.

— Что за выражения?

— Па, Марсель так говорит.

Спасибо, упырь мелкий.

Получаю очередной недовольный взгляд от родителя.

— Чем же тебе так не нравится школа?

— Это детская тюрьма. Ты сидишь там целый день и ничего нельзя.

— Это не тюрьма, милая. Просто в школе есть свои правила.

— Они мне не нравятся.

— Мало ли, что кому не нравится.

— Ну па…

— Ты ведёшь себя там как дикарка.

— Нет.

— Что нет?

— Это неправда.

— Неправда? Минус портфель. Две белые блузки, две пары колготок и одна туфля. Что ещё мы имеем? Три звонка от учительницы.

— Воу.

Не могу сдержать смешок.

— София, — порицающе басит дед.

— Что, — краснеет она, скосив глаза. — Крючков доставал меня. Картошкина дразнила.

— А цветок?

— Цветок. Сам упал.

— Школа выстоит в этом году нашествие Абрамовых или как?

Молча сидим все, ковыряя вилками в тарелках.

— Хотя, если этого вышвырнут, — кивает на меня, — то шанс есть.

Улыбка сползает с моего лица. Скисаю моментом. Такой расклад вполне возможен, учитывая обстоятельства.

— Вернёмся к вопросу младшего. Как Дарина? — спрашивает дед, глотнув морса из стакана.

— Мы не стали ей названивать, беспокоить, — присоединяется бабушка Марьяна.

— До конца недели будет лежать в больнице на сохранении.

Вижу, как отец стискивает челюсти и у самого внутри всё скручивает от тревоги.