Ватага. Атаман

Ныне еще с половодьем с малых рек много чего доставят. Нам все лето без дела простоять – это убыток огромный, несчитанный. Тут есть над чем покумекать.

– Так, может, повязать его, ватажника этого, да своим судом к чему приговорить? – несмело предложил старый тысяцкий Данила Ковригин.

– У него под рукой три сотни ратников, умелых и преданных, да еще вдвое больше к нему просятся, втрое больше над сим раздумывают, и половине Нова-города он просто по сердцу пришелся, – неожиданно заговорил тихим голосом отец Симеон. – Как бы он сам нас всех не повязал.

– Ну, Новгород силу и поболее ватажной собрать способен, – ответил боярин Буривой.

– Но ведь ты, сын мой, не захочешь залить кровью новгородские улицы ради ублажения Ганзы? Начать сечу братоубийственную между горожан своих? – Тихий голос архиепископа заставил могучего боярина сникнуть.

– Что же делать, отче? – с надеждой спросил староста купеческого братства. – Нам нужен этот торг! Иначе убыток выйдет немалый. Да и краше от долгой лежки никакие товары не становятся.

– О чем кричал намедни на вечевой площади этот ушкуйник-князь?

– О многом, отче, – из всех смог ответить только купец Данила. – О том, что свены смердов своих в рабстве держат и по совести надобно пахарей их от ига сего освободить, про то, что с торгом свены зажимают всех нещадно и надобно принудить их равные пошлины и права всем торговцам давать. И еще много непонятного кричал. Про происки злые чародеев магрибских, коим свенский король потакает, про то, что детьми тати какие-то по прозвищу ювеналы торгуют, про демократию какую-то.

– Ювеналы – это юность по латыни, помнится? – нахмурился боярин Петкарин. – Вестимо, прозвище такое есть у купцов, что юный товар по свету возят. У римлян, сказывают, хрупкие мальчики в большой цене. На девочек тоже в море Эгейском спрос найдется. Демократия же – это уже по-гречески. Народное что-то, кажется?

– Во-во! – встрепенулся Данила Ковригин. – Вот я и сказываю, что рабам он свободу накликивал, за народ нищий заступался.

– Знаем мы, как они люд нищий от рабства защищают! – встрепенулся Буривой Керскский.

– Нечто кто и где иначе за свободу чужую борется? – ответил боярин Александр. – Вспомни, не сам ли ты что ни лето, две-три ватажки в чужие края за добычей отправляешь?"

"– Дык, я о голытьбе слез горьких напоказ и не проливаю. Так прямо и сказываю, что разбойничать лихих людишек шлю! Земли-то не наши. Низовских[12] ограбить не грех.