Вдова на выданье

— Али и это забыла? По первому-то разу я кочережку — хвать! Раз ему барышню просватали, то не повод ее как купчину патлатую за космы драть, барышню батюшка с матушкой не для того ростили! А он кочережку вырвал и мне вона, по голове, а мне что, баба она и есть баба, я вся битая, барыня, лишь бы тебя не трогал…

Парашка ощерилась, глаза горели дикой злостью, ненавидела она моего мужа люто, а все потому, что он меня бил. И защищала она меня, как могла, даже ценой собственной жизни. Я протянула руку и погладила ее по сморщенным, мозолистым пальцам.

— Ох, барыня… — вздохнула Парашка, слегка улыбнувшись. — Знамо, как барин покойный тебя за купца-то просватал, как я убивалась, как на коленях его молила кровинушку нашу не губить, да куда там… Купчина твой денег отвалил, чтобы имение из заклада выкупить, ему-то дворянская дочь поди — счастье.

Какое имение, где оно, и если у моего мужа были деньги, куда они делись? Кто мне покупал все эти драгоценности и почему я все-таки их отдала, если исключить очевидное «сдуру»?

— Вот он тебя в кровь лупит, я за тобой, серденьком, хожу, он лупит, я хожу… а ввечеру пьяный завалится да подарки приносит, мол, прости, единственная моя да законно венчанная… А корону, матушка, никогда не забуду, как принес.

Ты в крови, только скинула, дохтырь возле постели вертится, а купчина тут как тут — прости да лихом не поминай. Дохтырь аж варевом своим с перепугу облился, глаза — во, а ты лежишь полуживая, кровью течешь, а корону к груди прижала да ревешь… Да неужто не помнишь?

Намного больше меня занимало, как у старухи кликушество сочеталось с дикой ненавистью к моему бывшему мужу.

Мелькнула мысль — отчего он скончался, если девица мне не врала и Парашка действительно разбойничала по лесам, опыта она могла набраться какого угодно.

— Я… — Я вспомнила про удар по голове. Кто-то сделал мне и зло, и благо одновременно. — Смутно помню, — и коснулась раны, старуха понятливо закивала:

— А то, барыня, тебе с побоев не впервой, — махнула она рукой. — Я по первости напугалась, как детей тебе принесла, а ты — что, кто, не мои.

Отошла потом, и детей признала, и рвать тебя перестало, а то почитай седьмицу есть не могла, молоко пропало. Купчины тогда с месяц дома не было, я думала, в бега подался, небось, думал, убил тебя, людоед. Я, — она помолчала, отвернулась, словно признавалась мне в чем-то, — тогда в приорию пошла, благочестивой сестре монетку дала, чтобы она письмо батюшке твоему написала. Страшно мне стало, барыня. А ну дети сиротами станут.