Царь-гора

Ему представилась Россия в виде провонявшего человечьей гнилью поезда, куда набилась сволочь всех мастей, мечтающая о земном рае под стать себе, – а впереди у этой измызганной революциями России расплывающаяся цель и государь, скрытый за неизвестностью, до которого надо еще добраться, чтобы вырвать из небытия…

И опять же не в этом дело. Шергин задумчиво потер лоб. Самое интересное и, вероятно, главное теперь заключалось в том, что Божий перст вовсе не метафоричный, а самый что ни на есть упирался ему в лоб и недвусмысленно предупреждал: ты, человече, едешь совсем не туда и не за тем.

Настолько смутно, что можно пренебречь.

Шергину тоже захотелось пренебречь хоть на малое время. Под матерную брань и пьяные вопли о достоянии республики – опять в вагоне кого-то убивали за контрреволюцию – он стал думать о том времени, когда вся эта красная чехарда с ее «режь-публикой» уймется и забудется.

2

Рано утром Федор проснулся в мучительном размышлении о смысле бытия. Не какого-нибудь вообще человеческого, а своего собственного, родного. Еще во сне он пытался убежать от этого тягостного вопроса, но не смог – земля под ногами превратилась в клей.

Но времена, как известно, не выбирают, а с бытием надо было все же что-то делать. Вероятно, следовало попытаться просто сменить место, однако существовали опасения, что от перемены географических слагаемых его участь не изменится…"

"Федор взял пропиликавший телефон, выслушал ультиматум и угрозы. Голос был незнакомый, но это не имело значения.

– Я вас понял, и незачем хамить. Перезвоните в четверг.

Бросив трубку, он отрешенно добавил:

– После дождичка.

После этого попробовал растолкать лежащее рядом женское тело.

– Эй, слышишь? Проснись, тебе говорю.

Девушка приоткрыла глаз и грубо ответила:

– Пошел к черту. Я тебя не знаю.

Федор вспомнил ее имя – Лиля.

– Да и мне с тобой не пуд соли есть. Ты мне скажи: Золотые горы – это где?

– В Центробанке, – сквозь сон пробормотала она.