Три Анны

Она негодующе подняла брови и прошипела:"

"– А разве это дело? Ты мне скажи, Верка, какое дитя без родительского глаза может в ум войти? Да ребёнок все родовые порядки забудет и ни отца, ни мать, опосля как вырастет, не уважит!

– Верно, верно, баешь, – бормотала в ответ говорившей та, кого назвали Веркой. – Хотя, с другой стороны, с дитями председатель дельное надумал, надо бы бабам руки развязать маленько.

А то колотишься цельный день по хозяйству, а за подол мальцы цепляются. Того и гляди с ног свалят.

Под мерное бурчание соседок по платформе, Аня принялась обдумывать, куда податься в Ленинграде, где у неё не было ни одной живой души из знакомых.

Она никогда прежде не была в большом городе, да и в Олунец наезжала от случая к случаю, когда её брал с собой Нгуги. Наверное, в Ленинграде есть постоялые дворы, где можно заночевать? В Дроновке или в Олунце она без колебаний постучала бы в первую попавшуюся избу и попросилась на ночлег в сенях.

По книгам Фёдора Достоевского, город представлялся ей сумрачным, грязным и безразличным к человеку. Так ли это? Аня от души надеялась, что нет и что через некоторое время она сможет смотреть в лицо жизни так же, как девушки-певуньи – весело и напористо.

В вагоне Аня сидела зажатая между двумя плотными мужиками, пропахшими табаком, и не смела пошевелиться.

– Дочка, слышь, дочка, есть хочешь?

Промычав в ответ что-то невразумительное, Аня приподняла веки и увидела прямо перед глазами уже очищенное яйцо, сваренное вкрутую, с налипшими на него крошками табака-самосада.

Он причмокнул губами и произнёс:

– Не побрезгуй, дочка, угостись.

– Спасибо.

Она действительно давно не ела.