Три Анны

 – Ты прожил достойную жизнь и умер настоящим коммунистом! Ты потерял здоровье на царской каторге, но она не смогла сломить твоего революционного духа. До последних дней ты оставался верен делу Ленина – Сталина!

Слова трибуна заглушало хлопанье флага, с силой бьющегося на весеннем ветру. Кроваво-красное полотнище, то безвольно падающее, то вновь наполняющееся силой, напомнило Ане подстреленную птицу, которая борется со смертью. Шмыгнув носом, Машкин гнусаво затянул: «Мы жертвою пали в борьбе роковой».

Нгуги стал рядом с ней и, опустив голову, невпопад принялся подтягивать торжественный мотив, то и дело промокая рукавом повлажневшие глаза.

Она взяла его за руку, ощутив в ответ слабое пожатие, и, когда внезапно раздался оглушительный залп прощального салюта, почувствовала, как пальцы Нгуги дрогнули.

– Ты должна уехать. Он так хотел.

– Да.

Больше между ними не было сказано ни слова. К чему слова, если каждый из них знал, что может произнести другой.

Хотя все эти годы Аня знала, что Свешников – каторжанин, но очень легко приняла на веру собственную выдумку, что сидел он не за тяжкий грех, а за «политику», как принято было тогда говорить.

Второй раз Нгуги заговорил, когда похороны закончились и все разошлись, оставив после себя заваленный венками холмик, отсвечивающий по краям чёрной землёй.

«Хороша для картошки», – машинально отметила про себя Аня.

– Куда поедешь?

Аня повернулась и посмотрела Нгуги прямо в глаза, пронизанные багровыми прожилками:

– В Ленинград.

Негр мелко закивал головой в знак согласия, и Аня подумала, что за последние три дня он постарел лет на десять. В тугих волосах, похожих на скрученную проволоку, пробивается седина, от носа к полным губам пролегли две глубокие дорожки, словно прорезанные острым ножом.

Он вздохнул:

– Понимаю. Сейчас все едут. Снимаются целыми деревнями и подаются на стройки, не хотят вступать в колхоз, а зря.