Три Анны

Торопливо убежав в свою комнату, она нещадно оторвала бумажный край и вытащила письмо:

«Многоуважаемая Анна Ивановна!

Когда Вы прочтёте эти строки, я буду уже далеко от Олунца, и даю слово больше никогда не тревожить Вашего покоя своей персоной.

Не знаю, зачем я к Вам пишу, видимо, для того, чтоб между нами не осталось недосказанности. Буду краток: я полюбил Вас с той самой минуты,

как увидел. Понимаю, что неприятен Вам, но тем не менее никакая сила на свете не заставит меня забыть благословенный Богом летний день вблизи речного порога и юную длиннокосую девушку, стоящую на тёплом ветру.

Не смею ещё раз предложить Вам свою руку и сердце, но знайте, где бы я ни был, моя жизнь всецело принадлежит Вам.

Честь имею. Ал. ф. Г.»"

"Сквозь призму набегающих на глаза слёз текст первого и последнего письма Александра фон Гука казался Ане черновиком, написанным небрежной рукой школяра, хотя в действительности каждая буковка могла служить примером образцовой каллиграфии.

– Моя жизнь всецело принадлежит вам, – повторила она одними губами слова Александра Карловича и внезапно осознала, что всей душой желает, чтобы её жизнь также всецело принадлежала ему и только ему.

«Мы, Веснины, любим один раз и навсегда», – однажды услышала она от отца, когда он, вдовец, выпроваживал из дома известную во всём Ельске сваху Пузыриху. Обозлённая неудачей сваха заметила в дверях Аню и пробубнила себе под нос:

– Коли так, то наплачетесь вы с этой любовью, однолюбы.

Тогда Аня ещё не понимала, что значит любить один раз и на всю жизнь.

«Если бы ещё хоть одним глазком взглянуть на Александра, поблагодарить за всё, что он для меня сделал», – металась она по комнате, с тягучей нежностью воскрешая в памяти его мимолётные взгляды и прикосновения. Ради того, чтобы барон опять спас её, Аня, наверное, позволила бы сломать себе вторую руку или снова броситься в бурный порог.

– Господи, помоги! Господи, вразуми!

Прикрыв глаза здоровой рукой, Аня попыталась представить себе взгляд Александра Карловича таким, каким он был при первой встрече. И с удивлением обнаружила, что теперь он показался ей не холодным и безразличным, а добрым, понимающим и чуть усталым.

Часы с кукушкой, висевшие над изголовьем кровати, прохрипели одиннадцать часов вечера.