Сын маминои подруги (СИ)

Захар коснулся густой россыпи волос на подушке. Гладкие какие… В такие и пальцы запускать, и на кулак намотать…

Сон сполз окончательно. Не все, ой, не все они вчера фантазии реализовали. Правда, не факт, что фантазию с волосами, намотанными на кулак, Уля позволит ему реализовать.

Картинка вспыхнула перед глазами совсем ярко. И рука Захара сам собой потянула одеяло с женского тела.

А ведь она может позволить. Встанет на четвереньки, прогнется и позволит ему намотать эти шикарные золотые волосы на руку. А если он дернет — послушно прогнется еще сильнее.

Захар любил послушных женщин. И терпеть не мог, когда с ним спорили. Особенно в постели. Он уже достаточно большой мальчик, чтобы понимать, как устроена женщина, и где у нее кнопка.

Так что не о чем тут спорить. Я знаю, как сделать нам хорошо.

Ульяна не спорила.

А потом — раз! И в покорно всхлипывающей под ним девушке что-то прорывается — как разряд молнии в грозовом облаке. И она вдруг резко выгибается под ним, впивается ногтями в спину, в задницу — и гортанно вскрикивает: «Глубже! Сильнее!».

Или вдруг толкает его в грудь руками, заставляя перевернуться на спину. И седлает, и начинает так двигаться, что у него темнеет в глаза — от вида ее обнаженного тела, от того, как оно играет, как она вдруг опускается ниже, трется сосками о его грудь, глухо постанывая — а потом вдруг впивается зубами в его шею, оставляя смачный синяк.

Где тут покорность? Ни хрена ее нет. Но его эти всплески дико заводят. Потому что через пару секунд она будет беспомощно всхлипывать под ним, обнимая мягкими руками за шею.

Какой-то небесный бармен намешал для него идеальный коктейль, о существовании которого Захар даже не подозревал.

Что вот такое вот бывает.

Охрененное.

Одеяло между тем сползло до границ талии, и Захар снова вернулся от мыслей к любованию. У Ульяны шикарная грудь — высокая, пышная. Как говорится — берешь в руки, маешь вещь. И соски крупные и светло-розовые. Так и просятся в рот.

Захар облизнулся. Черт. Что-то не мог вспомнить, чтобы раньше у него при виде женской груди, как говорится, слюни текли — только в прямом, а не в переносном смысле.