Хаски и его учитель белый кот. Том III

Собрав почти все мужество, что у него осталось в этой жизни, Чу Ваньнин поднял голову, но стоило ему вновь увидеть тело, что он сам подверг линчеванию, и он захлебнулся рыданиями:

— Да, я виноват перед тобой…

Он не знал, что пошло не так. Возможно потому, что сохранивший частицу души живой мертвец все еще не мог считаться настоящим трупом, Разрывание Трупа не сработало в полную силу.

Мо Жань не умер, но стремительно сходил с ума. Воспоминания о боли, безумии, неясности и горестях двух его жизней захлестывали его разум.

Он был и Мо Вэйюем, и образцовым наставником Мо, и императором Тасянь-Цзюнем, и малышом Жанем.

Бесчисленные осколки его личности на глазах Чу Ваньнина складывались в этого невероятно изломанного человека.

— Мо Жань…

При звуке его голоса зрачки Мо Жаня едва заметно двинулись. Он остановился как вкопанный. Дождевая вода под его ногами была алой, земля вся в крови.

После секундной паузы этот мужчина с расщепленным божественным сознанием вдруг вспылил. Казалось, в этот момент его тело заняла другая личность.

— Чу Ваньнин! Так ненавидишь этого достопочтенного, что любой ценой хочешь отнять его жизнь, не так ли? Достопочтенный тоже ненавидит тебя! Не могу дождаться, когда смогу разорвать твое тело на тысячи кусочков, выдрать твои кишки и сожрать твои потроха, чтобы погребенный со мной ты во веки веков не смог обрести покоя в посмертии! Ты не можешь винить достопочтенного, ведь это ты убил меня!.

Рукава черных одежд трепетали на ветру, глаза округлились от гнева.

Тасянь-Цзюнь был вне себя от ярости и напряжен, как до предела натянутая струна. Казалось, еще мгновение и он безжалостно вцепится в горло Чу Ваньнина и разорвет его на куски.

Дальнейшее было похоже на то, когда лук ломается, прежде чем из него была выпущена стрела, или на переломленный в ножнах меч.

С громким хлопком луч голубого света проник в грудь Тасянь-Цзюня.

Чу Ваньнин обернулся и увидел Ши Мэя, который, с трудом стоял, опираясь на скалу в той же позе, в которой метнул заклинание. Его переполненные злым огнем и ядом ненависти персиковые глаза ярко сияли.

— Вспомнили старую дружбу и хватит, — процедил Ши Мэй и поднял два пальца, рисуя в воздухе печать.