Хаски и его учитель белый кот. Том III

Никак нельзя допустить, чтобы эти люди узнали, что Чу Ваньнин был запятнан, что Тасянь-Цзюнь испачкал его тело грехом сладострастия.

Он хотел защитить его.

Защитить его…

Все нутро горело огнем, казалось, еще немного и сердце разорвется от ужасной боли. Он смутно слышал холодный голос Му Яньли, которая повторила свой вопрос:

— Что значит «оскорбил наставника и опорочил память предков»?

Он не скажет, не скажет.

Кончики его пальцев стерлись в кровь о грубый гравий площадки для допросов, уткнувшийся в камень лоб побагровел.

Он не скажет.

Сопротивляться Воде Оправдания все равно, что противиться допросу Тяньвэнь: если стиснуть зубы и стоять на смерть, в конце концов, все-таки можно выстоять.

На глазах враждебно взирающей на него толпы он выл словно загнанный зверь, из последних сил сопротивляясь допросу Цитадели Тяньинь. Эта пытка в сотни, а то и тысячи раз страшнее, чем допрос Тяньвэнь, была слишком мучительной и совершенно невыносимой для обычного человека.

Ему казалось, что невидимая рука сжимает, тянет и скручивает его кишки и внутренности, в огромные язвы на его плоти засыпают соль, сверло пронзает его кости.

Звук голоса Му Яньли, казалось, долетал до него, миновав горы и океаны:

— Упомянутое ранее «оскорбил наставника и опорочил память предков», в конце концов, что же это?!

Он не ответил. Прокусил язык и губы, так что кровь заполнила его рот, но не проронил ни слезинки.

Семь дней в собачьей клетке.

Он не плакал.

Его слезы лишь повод для насмешек зрителей.

Никто не сжалится над ним, да ему и не нужна жалость этих людей.

Пусть ему нестерпимо больно, пусть эта боль разрывает его внутренности, он выдержит это.

По-прежнему высокомерно взирая на него сверху вниз, Му Яньли продолжала допрашивать его:

— Что именно ты сделал с Чу Ваньнином?

От невыносимой боли у него начались галлюцинации.

Погрузившись в транс, он увидел Чу Ваньнина, который сотни лет спустя вознесся и стал бессмертным небожителем.

— Никогда…

На мгновение Му Яньли впала в ступор, ее алые губы чуть приоткрылись:

— Что?

Сорванный голос Мо Жаня дрожал, когда он из последних сил прохрипел:

— Я оговорился.