Хаски и его учитель белый кот. Том III

В районе солнечного сплетения вспыхнула боль, во всем теле не было и полкапли силы, от некогда бурлящей духовной энергии не осталось и следа. Прислонившись к стене, он на какое-то время замер…

Оказывается, вот что ощущаешь после раскола твоего духовного ядра.

Не в силах призвать божественное оружие и использовать заклинания, теперь он был словно стремительно плывущая по волнам[270.2] сказочная рыба-кит Кунь, что лишилась хвоста, или оседлавшая облака[270.3] гигантская птица Пэн, оставшаяся без крыльев.

Свернувшись калачиком в углу, Мо Жань безучастно смотрел перед собой. Он вдруг почувствовал сильную тоску и печаль, но эти чувства не были связаны с тем, что случилось с ним. Он подумал о том, что пережил Чу Ваньнин в прошлой жизни, о Пути Небес и круговороте кармы, приведших к тому, что он, наконец, на своей шкуре ощутил абсолютную беспомощность и мучительную боль, что испытал тогда его наставник.

Сейчас ему и правда очень хотелось сказать Чу Ваньнину: «прости меня».

Но он опоздал.

Ничего нельзя повернуть вспять.

Он был заперт в камере наедине с одной лепешкой и чашей горячего бульона, который сначала остыл, а потом заледенел. Спустя долгое время он все-таки начал есть, но даже когда он закончил с едой, в его камеру больше никто не зашел.

Он словно опять стал маленьким Мо Жанем, закрытым в собачьей клетке, но на этот раз помещение и обращение с ним было куда лучше, так что он даже смог удобно лечь. Он просто лежал в этой погруженной во мрак камере, то засыпая, то просыпаясь, хотя, впрочем это уже было не так уж и важно, ведь в этом месте казалось, что он уже отошел в мир иной.

Иногда на грани сна и бодрствования Мо Жань думал, а может он уже умер?

Может, вся эта жизнь была всего лишь прекрасным сном, приснившимся ему, пока он лежал в гробу под Пагодой Тунтянь, а его три души медленно распадались. Он видел, как тридцать два года его жизни подобно резвым скакунам проносятся у него перед глазами. То, что когда-то искрилось и сияло всеми красками жизни, радость и гнев, скорбь и веселье, все в итоге стало мертвой плотью и костьми в могиле.

Уголки его губ слегка приподнялись и на лице появилась едва заметная улыбка. Он подумал, что было бы лучше, будь это правдой.

Он так долго шел и так долго боролся из последних сил, что очень устал, поэтому сейчас ему было все равно ждет ли его ад или бренный мир простых людей, ему хотелось лишь отдохнуть.

Духовно он был очень стар.