Хаски и его учитель белый кот. Том III

Он поднялся и пошел в гору.

Когда Мо Жань добрался до середины склона, неожиданно опустился туман, да такой густой, что вытянешь руку — пальцев не разглядишь.

Сначала Мо Жань решил, что и правда столкнулся с демоническим наваждением, но, изучив этот странный туман, никакой темной силы не ощутил.

Сгущались сумерки. Солнце медленно садилось за горизонт, из лесной чащи слышался отдаленный плач кукушки. Начало холодать, последние закатные лучи потерялись в мглистой дымке, густая тень легла на поля и леса.

— Великий мастер?

В тумане его голос звучал немного глухо.

— Великий мастер Хуайцзуй?

Никто не откликнулся.

Удивительное дело, хотя он карабкался на гору практически вслепую, на всем пути ему не встретилось никаких препятствий. Дорога была настолько гладкой, что жуть брала. В душе Мо Жаня зародилось подозрение, что некто, прячущийся в этому тумане, играет с ним, ожидая, пока он в сам войдет в расставленные для него сети.

— Есть здесь кто-нибудь?

Постепенно туман начал рассеиваться.

Пейзаж перед ним прояснился. Когда густая туманная завеса спала, он увидел покрытые кустарником и увитые лозой скалы.

Оказалось, что Мо Жань случайно вышел на открытое ровное место. Обернувшись, он увидел, что дорога, по которой он пришел сюда, все еще скрыта плотным туманом, и только в этом месте ярко сияющая луна и редкие вечерние звезды освещают покрытую жухлой растительностью и кустарником скалистую местность.

Он ступил на покрытую инеем чахлую траву и, пройдя еще немного, увидел одинокий силуэт.

Мо Жань на миг опешил, но тут же пришел в себя и бросился вперед:

— Учитель?! — взволнованно окликнул он.

Чу Ваньнин стоял на коленях спиной к нему перед гротом, вход в который скрывали цветы глицинии[236.5]. А перед ним, горестно потупив взгляд, молча сидел великий мастер Хуайцзуй.

— Учитель! Ты…

Он запнулся, увидев влажные ресницы и мокрое лицо Чу Ваньнина, когда тот чуть повернул голову.

— Что с тобой? — поразился Мо Жань.

Чу Ваньнин не смог ответить. Всю жизнь этот человек сдерживал себя. Внушающий трепет, величественный и суровый, с давних пор он стоял в одиночестве на недосягаемой для других вершине. Людям казалось, что он родился почтенным старцем и небожителем, поэтому никогда не был маленьким и слабым.

— Мо Жань…

На то, чтобы произнести эти два слова, он потратил все силы. Стоило ему открыть рот, и рвущиеся из горла рыдания было уже не сдержать.